19. Тишина

/Айлин/

Своё состояние сейчас я могу описать так: я бегу в тёмном зеркальном лабиринте от теней прошлого, страхов и от... самой себя. Однако из-за зеркал вижу себя везде, а вот выхода, кажется, вообще не существует. От мыслей взрывается голова, а сказать ничего не могу. Честно, я не хочу никого запутывать и игнорировать, у меня просто не получается озвучить то, о чём думаю. Кучу раз за эти несколько дней хотела поговорить с Эдом, но слова застревают колючим комом в горле и странное чувство затягивает на шее удушающую петлю, заставляющую заткнуться. Я не пойму точно, что это за чувство, скорее всего, стыд. Да, я не говорила о попытке суицида друзьям, но с ними почему-то тоже разговоры не клеятся. Ребята мне звонили, писали, на что я лишь кратко ответила парой слов в сообщении. Я бы уже на их месте обиделась.

Моя жизнь до возвращения в неё Эдварда была ясна: шагну, и всё закончится. Теперь я запуталась, как черепаха в рыболовной сети. Барахтаюсь, а результата нет. Испытываю огромное чувство вины перед ним, наверное, потому и не выгоняю. Хотя реальная причина заключается в другом: я просто боюсь остаться наедине с собой. Если я с крыши ушла, то моя решимость, видимо, спрыгнула и не спаслась, так что мысли о смерти пожирают изнутри, но я ужасно их боюсь. А Эдвард... он, вроде как, помогает держаться на плаву. Пока он рядом, я точно ничего с собой не сделаю как минимум из-за остатков своей совести.

Я не выходила на улицу несколько дней и сидела бы дома дальше, вот только Эд предложил прогулку. Да, конечно, он не настаивал, я сама согласилась, но мне, честно говоря, просто всё равно. Что домашние стены, что уличная свобода кажутся клеткой, накрытой полотенцем, как часто можно увидеть у домашних попугаев.

— Тебе купить чего-нибудь? Мороженое, конфеты... что хочешь? — вопрос заставил меня задуматься. Ничего не хочу. Вообще. Разве что исчезнуть.

Нет, ладно, есть одно желание. Оно дурное, знаю, но правда единственное из того, что можно сейчас исполнить. Надо сказать словами, описать жестами и выражением лица не выйдет.

— Ничего, — я упёрлась ладонями в колени, — дай сигарету.

Лицо Эдварда... оно выражало такое удивление и ступор, которых я никогда не видела. Он приподнял одну бровь и немного открыв рот, будто хотел что-то сказать, но ещё не придумал, что именно.

— Нет. Я тебя травить не буду, — это звучало решительно, — и тем более не буду тем, кто даст тебе закурить в первый раз.