Глава 7. Мадлен Рэй
Я подскочил, весь мокрый от пота, ночь выжала меня досуха. Мне снилось что-то, чего я не мог разобрать. Только обрывки лиц, где одно сменялось другим: Эндрю, Джастин, мать, Тобиас, и я сам, в чужой, искажённой роли палача.
Влажная футболка тянулась к телу, а кожаный диван неприятно отзывался на каждое движение. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание было частым и обрывистым. Но больше всего поражала тишина. Не снаружи, внутри. Всё выгорело, оставив за собой лишь лёгкое послевкусие, осевшее в висках. И всё же... так было лучше. Лучше, чем снова слышать их голоса.
Я с трудом поднялся, ощущая ломоту во всём теле. Казалось, меня били долго и без спешки, тщательно, методично, а я при этом ещё и сам подставлял щёку. Именно это чувство собственного соучастия было сейчас невыносимее любой физической травмы.
Подойдя к окну, я с силой дёрнул шторы. Чёрт бы побрал этот дом, в котором не нашлось ни одной таблетки! Яркий солнечный луч ударил в лицо, заставив зажмуриться. Январское солнце обманчиво тёплое, почти весеннее, но за окном мело: лёгкий ветер гнал снежную пыль по веранде, заволакивая ступени, заметая порог.
На подкашивающихся ногах я поднялся на второй этаж.
В комнате пахло древесиной. Сухой, выстуженный воздух и усталость стен. Большая двуспальная кровать стояла напротив входной двери, зажатая между двумя высокими арочными окнами. Сквозь занавески пробивался слабый свет, освещая каждую пылинку, плавающую в воздухе.
Тёмная мебель в спальне, как и вся прочая в доме, выглядела слишком новой для этого места: гладкие поверхности, строгие линии, глубокий, иссиня-чёрный оттенок. Массивный шкаф с ровными полированными дверцами стоял напротив кровати, отливая тусклым блеском в дневном свете. По обе стороны кровати две маленькие тумбы, одинаково безупречные, с матовыми металлическими ручками. В углу притулился высокий напольный светильник на устойчивой подставке, с ровным, гладким абажуром, отливающим узорчатой тканью. Вдоль изножья кровати лежал густой ковёр, с коротким ворсом, оттенка потемневшего графита с едва заметным геометрическими линиями. Он был чистым, ухоженным и чересчур правильным для потрескавшегося паркета, на котором лежал.