Глава 9. Положение
Мы плакали. Много, судорожно, отчаянно.
Иногда слёзы переходили в истеричный, сбивчивый смех. Но длилось это недолго. Грусть и боль неизменно брали верх. Они возвращались снова и снова, наваливаясь тяжестью, размывая границы между настоящим и тем, от чего мы пытались спрятаться.
А ещё было вино. В эту длинную, вымотанную пятничную ночь оно стало нашей третьей подругой. Молчаливой и терпкой. Она сидела с нами на полу, выслушивало, не перебивая, и не требовало утешения в ответ. Только подливало немного, когда бокалы становились пустыми.
Сначала я просто предложила Камелии не сдерживаться, дать волю эмоциям, позволить себе выплакаться. Но сама не заметила, как что-то внутри меня хрупко треснуло. Слёзы пришли неожиданно, тихие, упорные, давно требующие разрешения выйти. Они были обо всём. О усталости, о несказанных слов, от слишком долгого внутреннего напряжения. От мыслей, которые гнездились во мне уже недели. Об отце, с которым я так отдалилась в последнее время... Не знать, что творится у него в жизни, пугало меня до дрожи. Я стояла перед закрытой дверью, за которой нарастает что-то опасное, но войти и узнать правду не хватало духу. О дяде Кросмане, которого я больше никогда не увижу. И о том, что стоит за его смертью. Не только горе, а что-то более мрачное, тёмное, от чего холодок пробегал по спине. Об Аароне, с которым мы росли, с которым делили мир по кусочкам, а теперь не знали друг друга вовсе. О беззаботном детстве, где всё казалось таким понятным, пока не стало слишком сложным.
И о Викторе.
О нашем разговоре, который до сих пор не даёт мне покоя. Где я впервые за долгое время, перестала быть психологом и почувствовала себя растерянной девчонкой, сказавшей не то, сделавшей не так. Всё было неправильным: слова, интонации, даже паузы. Я не справилась. И это ощущение, колючее, стыдливое, не отпускало. Клей смотрел на меня не как на человека, которому можно довериться, а как на ошибку, которую совершил придя ко мне.
Мы не говорили, не объясняли. Камелия не спрашивала, отчего моё тело вздрагивает и почему я снова и снова стираю дорожки слёз, не позволяя себе расплакаться по-настоящему. И в этом было самое настоящее облегчение. Мы сидели рядом, и каждая из нас несла на себе свой груз. Мы не делили его, не скидывали. Просто позволяли ему быть. И знали, что хотя бы на этот вечер можно не оправдываться.