Глава 11

Анна Вишневская

Я ненавижу его! До тошноты, до дрожи в коленях, до бешеного стука в висках! НЕНАВИЖУ! Как он посмел такое сделать со мной?! Конченый, бесчувственный мудак! Садист! Подлая тварь в обличье человека! Тиран хренов!

Чтоб его черти забрали! Туда ему и дорога в самый темный угол ада! Чтоб ему пусто было в душе и в жизни! Пусть горит! Пусть сгорит дотла, почувствовав каждую секунду той беспомощности, в которую втолкнул меня! Пусть изведает всю горечь, всю грязь и унижение, которые он заставил пережить меня!

Я плакала в подушку, и слезы были липкими, солеными, бесконечными. Плакала не столько от физической боли — она уже притупилась, — сколько от этого странного, гнетущего, пожирающего изнутри чувства. От стыда за свое тело, которое он... Он трогал меня... Везде?! Его пальцы, эти лапищи, грубые и требовательные вытирая мое тело, облапали меня, оставив не синяки, а невидимое клеймо позора. Кажется, оно до сих пор горит на коже.

И тут же накатывает новая волна ярости, направленная на саму себя. Голос в голове визжит, язвит, рвет на части:

Нет, Аня, о чем ты, идиотка, думала? На что надеялась? Как ты  такое допустила? Как разрешила? Почему, черт возьми, блять, я не помню тот самый момент? Момент, когда он сорвал с меня одежду, как с тряпичной куклы, и выпорол? Как какую-то провинившуюся первоклашку!

И зачем... Зачем потом, сквозь туман стыда и слез, он потащил меня в душ? Смывать следы? Смывать меня? Или это был очередной изощренный акт власти — помыть, как вещь, завершив ритуал унижения?

Каждая мысль — как удар хлыста. От злости на него сводит челюсти, а от стыда за себя хочется исчезнуть, провалиться сквозь землю, стереться в порошок. Эти две эмоции сплелись в тугой, болезненный узел где-то под ребрами, и нет сил его разорвать.

Из-за слепой, всепоглощающей ярости, из-за этого вихря, выжигающего изнутри, я совершенно забыла о той, что как безмолвный надзиратель стояла у двери. Она тихо подошла — ее мягкие шаги были едва слышны, но для моего взвинченного слуха они прозвучали зловещим эхом в гробовой тишине комнаты.

— Я могу присесть возле тебя? — голос был мягким, женским, нарочито спокойным, без единой нотки угрозы, что само по себе казалось ложью, уловкой.