Глава 10

Роман Громов

Веранда. Сумерки сгущаются, пробираясь под воротник. Воздух колкий, но я почти не чувствую холода — все мое внимание там, где ее легкий вес давит мне на колени. Она завернута в старый шерстяной плед, лицом уткнулась в мою грудь. Дышит неровно, прерывисто. Каждый ее сдавленный всхлип отдается в моей грудной клетке тупым, жгучим уколом. Я не сожалею о ремне. Сожалею, что проглядел эту пропасть....

Её тело было тяжёлым, безвольным, словно она до сих пор не до конца вернулась сюда —  в реальность, ко мне. Я прижимал её к себе осторожно, боясь лишним движением причинить ещё больше боли. Её кожа всё ещё пылала — багровая, горячая, болезненно чувствительная. Следы моего решения были слишком наглядными.

И всё же… Другого выхода я не видел.
Я не понимал, что именно загнало её в этот ступор. Что именно сломалось внутри неё в тот момент, когда она замкнулась, будто щёлкнул невидимый замок. Я пробовал говорить с ней — тихо, жёстко, уверенно. Пытался поймать её взгляд, удержать внимание, касался её рук, плеч, спины, но она словно окаменела. Упрямо молчала, не реагировала, не отвечала. Ни страха, ни сопротивления — пустота.

Чёрт.

Эта порка не доставила удовольствия ни ей, ни мне. Я ненавижу такие методы — когда приходится ломать защиту через боль, а не через доверие и игру. Я предпочитаю другое: контроль, который рождается из желания, а не из необходимости. Но в тот момент это был единственный способ вытащить её обратно, встряхнуть, вернуть чувствительность, заставить снова ощущать своё тело.

Теперь она тихо похныкивала у меня на плече, срываясь на неровное дыхание, ещё не отойдя от того, что я с ней сделал.

— Пусти… — прохрипела она, слабо дёрнувшись, пытаясь выбраться из моих объятий.

Я лишь крепче прижал её к себе, но без грубости.

— Нет. Ты ещё не сможешь стоять на своих ногах, медвежонок.

— Отпусти меня! — в её голосе была злость, почти отчаяние.

— Мы будем сидеть здесь до тех пор, пока ты не сможешь передвигаться самостоятельно.

— Тогда… — она судорожно вдохнула, — По крайней мере, отпусти меня.

— Нет.

Она нервно дышала, и я чувствовал, как её грудь поднимается и опускается слишком быстро. В ней клокотала ярость — глухая, обиженная, направленная скорее внутрь, чем на меня. Я видел это. Видел, как она злится, как ей больно — не только физически. Её рука, которую она раньше сжимала до крови, наконец перестала кровоточить. Но смотреть на неё всё равно было мучительно. До одури.