Глава 3.

Глава 3. Воспоминания.
С отцом была хоть какая-то ясность. Грубая, уродливая, но ясность. Он был монстром, в которого превратилось его собственное горе. С матерью все было сложнее. Ее образ был не четким отпечатком боли, а размытым пятном, пятном от слезы, которую стерли и которая навсегда оставила после себя ощущение соли и несправедливости.

Их последний разговор три года назад всплывал в памяти Эмили с пугающей четкостью, будто это было вчера. Она сама его начала, наивно надеясь, что время что-то изменило.

— Ты никогда не была матерью! — вырвалось у нее тогда, после очередного поверхностного звонка, в котором мать интересовалась, не вышла ли она замуж, словно это было единственной мерой успеха.
— Ах, вот как? — холодный, как сталь, голос в трубке. — И когда это я успела перестать ей быть? Я тебя кормила, одевала, крышу над головой обеспечивала.
— Этого мало! — крикнула Эмили, чувствуя, как снова превращается в ту девочку-подростка, стоящую в дверях и смотрящую на уходящую спину матери. — Тебя никогда не было! Ты всегда куда-то уходила. Бросала нас!
— Не будь ребенком, Эмили, — последовал усталый, раздраженный ответ. — У меня была жизнь. Трудная жизнь. А тебе давно пора повзрослеть.

Фраза ударила, как пощечина. «Повзрослеть».
Она повзрослела. В двенадцать лет. В тот день, когда мать окончательно ушла. Взросление Эмили не было связано с готовкой или заботой о сестре. Оно было связано с выживанием. Она научилась различать отцовские шаги в подъезде — пьяные, заплетающиеся, или тяжелые, злые. Она научилась задерживать дыхание, прислушиваясь, упадет ли что-то на пол, или это просто хлопнула дверь. Она научилась быть невидимой, прозрачной, чтобы не привлекать внимание, чтобы не стать мишенью для его гнева, который обрушивался на нее просто за то, что она была живым напоминанием о матери, которая его бросила. Ее детство закончилось не тогда, когда она испекла первый пирог, а тогда, когда она впервые прижалась спиной к стене, замирая от страха, и поняла, что она абсолютно, совершенно никому не нужна. Ни ушедшей матери, ни оставшемуся отцу.

И за все эти годы — ни одного «прости». Ни одной попытки признать боль, которую она причинила. Теперь она жила с новым мужчиной где-то на побережье, и ее жизнь, судя по редким фото в соцсетях, была одним долгим отпуском. Инициативы общаться с дочерьми у нее не было. Они были частью той «трудной жизни», от которой она сбежала.