Часть 40. «Замок на два оборота»
Весь день я провела в добровольном заточении, запершись в своей комнате, где густой, застоявшийся воздух казался пропитанным невидимой пылью прошлого и немым страхом будущего. Я сидела в кресле у окна, наблюдая, как медленные тени деревьев наползают на садовые дорожки, и неотступно думала о танцах — о том единственном источнике жизни, который раньше дарил мне ощущение полета, а теперь вызывал лишь фантомную боль в висках и судорожное сжатие в груди. Танцевальный зал в другом крыле дома представлялся мне теперь не местом силы, а оскверненным алтарем, где на зеркалах застыли отражения той роковой ночи, и я не знала, смогу ли я когда-нибудь снова нажать на «play», не чувствуя при этом, как в горле закипает ледяной ужас.
К вечеру, когда сумерки окончательно стерли границы между небом и землей, в дверь негромко, почти неуверенно постучали.
Вошел Артём. Его фигура в дверном проеме выглядела изломанной, лишенной прежней уверенности, а в руках он сжимал поднос с нетронутым ужином, словно это был его единственный пропуск в мое пространство.
— Ты ничего не ела с самого утра, Даша, — произнес он голосом, в котором отчетливо слышались нотки надрыва и той самой безнадежности, что преследовала нас обоих с момента моего пробуждения. — Пожалуйста, хотя бы глоток чая. Отец места себе не находит, а Карина... она слишком внимательно следит за тем, как долго я здесь задерживаюсь.
Я посмотрела на него, и в этом взгляде не было ни тепла, ни ненависти — только бесконечная, выжженная пустыня.
— Твоя жена прекрасно справляется с ролью надзирателя, Артём, так что тебе не стоит рисковать своим «семейным благополучием» ради моего аппетита, — ответила я, чувствуя, как каждое слово дается мне с трудом, словно я проталкиваю сквозь горло битое стекло. — Уходи. Твое присутствие напоминает мне о том, что молчание может быть гораздо более жестоким, чем сами удары вазой.
Он поставил поднос на комод и сделал шаг ко мне, но, натолкнувшись на мой ледяной, непоколебимый взгляд, замер на полпути, бессильно опустив руки вдоль тела.
— Я знаю, что ты меня презираешь, и, поверь, я презираю себя еще сильнее, задыхаясь от этой лжи каждую секунду, когда вынужден улыбаться ей за столом, — прошептал он, и в полумраке комнаты его глаза блеснули лихорадочным, почти безумным огнем. — Но я не могу позволить тебе исчезнуть, Даша. Даже если ты никогда меня не простишь, просто будь здесь, просто дыши в этом проклятом доме.