Часть 50. «Исцеление»
Дорога от клиники до особняка казалась бесконечной полосой сменяющих друг друга городских пейзажей, которые больше не имели над нами власти, потому что внутри салона автомобиля вибрировала тишина, наполненная совершенно иным смыслом. Артём сидел рядом, непривычно притихший, и его взгляд был прикован к маленькому квадратику термобумаги, на котором среди серых шумов и помех едва угадывалось очертание нашей новой реальности. Его пальцы, всё еще хранившие следы вчерашней ярости, теперь касались края снимка с такой деликатностью, будто это был тончайший лепесток редкого цветка, способный рассыпаться от любого неосторожного движения.
— Я до сих пор слышу этот звук, Даш, — внезапно нарушил молчание он, и его голос, хриплый и глубокий, отозвался дрожью где-то в глубине моей груди. — Этот бешеный ритм... Он звучит громче, чем всё, что я слышал за свою жизнь. Это не просто сердцебиение, это приговор моей прошлой жизни, в которой я позволял себе быть слабым, эгоистичным и слепым.
Я накрыла его руку своей, чувствуя, как его ладонь — та самая, что вчера сжималась в кулак, — теперь ищет моего тепла, нуждаясь в нем как в единственном доказательстве того, что всё происходящее не является плодом его воспаленного воображения. Мы въехали на территорию особняка, который встретил нас своим привычным монументальным безмолвием, но теперь эти высокие каменные стены больше не казались мне тюрьмой; они выглядели лишь декорацией к спектаклю, декорации которого мы только что решили сжечь до основания.
Виктор Николаевич ждал нас в той же позе, в которой мы его оставили: он стоял у панорамного окна в гостиной, и в его осанке угадывалось напряжение человека, привыкшего держать под контролем всё — от котировок на бирже до судеб своих близких. Когда мы вошли, он медленно обернулся, и его взгляд, обычно холодный и оценивающий, мгновенно переместился на снимок в руках Артёма. В этот момент маска сурового патриарха дала трещину, и я увидела, как в его глазах промелькнуло нечто, что невозможно было сымитировать или просчитать, — искренний, почти детский трепет перед лицом вечности.