Часть 34. «Горсть сырой земли»
Два дня после разговора с Виктором превратились в сплошную серую полосу, где время потеряло всякий смысл, растягиваясь и сворачиваясь в удушливые узлы. Я заперлась в гостевой комнате, превратив её в свой добровольный склеп, где единственным звуком был надрывный, сухой кашель после очередного приступа рыданий.
Это были не те слёзы, что приносят облегчение; это была выжигающая изнутри кислота, которая лилась потоком, пока глаза не опухли так, что веки стали казаться свинцовыми. В эти часы я дошла до предела: швыряла подушки в стену, задыхаясь от несправедливости, а потом часами лежала на полу, уткнувшись лицом в холодный ворс ковра, потому что кровать казалась слишком мягкой для той боли, что дробила мои кости.
Артём приходил. Скребся в дверь, оставлял подносы с едой, к которой я не прикасалась, и тихо звал по имени, но я молчала, надеясь, что если я стану достаточно невидимой, то реальность просто забудет о моем существовании.
А потом наступило утро похорон — холодное, стерильное и безжалостное.
Похороны прошли слишком быстро, оставив после себя лишь горький привкус сырой земли и дешевого ладана. Я не помню, как выбирали гроб, не помню лиц бесконечных родственников и коллег, которые подходили, касались моего плеча и произносили дежурные, выхолощенные фразы. Всё было как в тумане, будто я смотрела чужую, плохо смонтированную драму через мутное, заляпанное дождем стекло.
Я помню только мамино лицо в окружении белого атласа. Спокойное. Чужое. Совершенно не её.
Когда гроб начали опускать в зияющую черноту ямы, внутри что-то окончательно оборвалось, издав сухой, костяной треск.
— Мам... — вырвалось у меня едва слышным шёпотом, который тут же поглотил тяжелый рокот комьев земли, падавших на крышку.
Я не закричала и не упала, хотя мир вокруг накренился под опасным углом; я просто перестала чувствовать собственные ноги, словно они превратились в вату. Артём, стоявший по правую руку, вовремя подхватил меня под локоть, удерживая на краю бездны.
— Дыши, Даш, — его голос, низкий и надтреснутый, ворвался в мой вакуум. — Просто дыши. Со мной. Раз. Два.
Я послушно вдыхала ледяной воздух, но в этом не было никакого смысла — легкие работали механически, снабжая кислородом тело, которое больше не хотело жить.
Поминальный обед в доме Виктора напоминал сюрреалистичный театр абсурда. Люди в черном сновали по залу, звякали вилками и в сотый раз повторяли одни и те же мантры: