Часть 42. «Крах всех баррикад»
Артём сидел неподвижно, и в этой гнетущей тишине было слышно лишь его прерывистое, почти свистящее дыхание. Слова Киры выпотрошили его, сорвали все защитные слои, обнажив ту самую гниль, которую он так старательно драпировал дорогими костюмами и деловой отстранённостью. Он медленно поднял на меня взгляд — глаза были красными, воспалёнными, в них металось нечто, похожее на предсмертную агонию человека, который осознал, что пути назад больше нет.
— Даша... — его голос надломился, превратившись в едва различимый хребет звука. — Прости меня. Господи, если бы я только мог вернуть то утро, если бы я только не ушёл из того зала... я бы выгрыз ей горло, я бы сам подставил голову под тот удар, только бы ты не смотрела на меня сейчас так, будто я — пустое место.
Он резко подался вперёд, сползая с кресла на колени прямо передо мной, и его пальцы, судорожно дрожащие и горячие, вцепились в мои руки с такой силой, словно я была последним обломком мачты в его тонущей жизни.
— Я схожу с ума в этой тишине, Даш. Я сплю с монстром, я ем с монстром, и каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу твое лицо на том паркете. Каждая её ласка для меня как прикосновение раскалённого железа, но я терпел... я думал, что защищаю тебя этим молчанием, этой проклятой сделкой с отцом.
Он захлебывался словами, его извинения превращались в бессвязный, лихорадочный поток, в котором смешались любовь, трусость и животное отчаяние. Я хотела оттолкнуть его, хотела закричать, чтобы он не смел касаться меня этими руками, которыми он обнимал Карину ещё сегодня утром, но моё тело оцепенело, скованное горьким осознанием его разрушения.
— Я больше не могу... не могу быть правильным, не могу быть «наследником», не могу видеть тебя такой далёкой! — внезапно выкрикнул он, и в следующее мгновение вся его сдерживаемая неделями страсть, смешанная с ненавистью к самому себе, выплеснулась наружу.
Он рывком притянул меня к себе, сокращая те жалкие сантиметры, что разделяли наше общее горе, и впился в мои губы резким, почти болезненным поцелуем. Это не было актом нежности — это был жест отчаяния, дикий, рваный порыв человека, который падает в бездну и пытается напоследок почувствовать вкус того, что он так безвозвратно потерял.