Глава пятая. Дети Неба

Ханыль открывался перед ними не как скопление земель, а как сон, вытканный из тумана, света и тихой печали. Три острова парили в вечном танце вокруг незримого центра, связанные друг с другом не мостами, а сияющими, пульсирующими артериями живой энергии, что струились между ними, подобно светящимся рекам млечного пути.

Первый и самый величественный носил на своей спине дворец. Но это было не сооружение в понимании людей Левиафара – не груда камня и металла. Казалось, сама скала, нежно-голубая, как утреннее небо, выросла вверх, образовав террасы, пагоды, изогнутые крыши, покрытые не черепицей, а чешуйчатыми пластинами перламутра, которые переливались всеми цветами радуги при малейшем движении солнца. Башни были подобны закрученным рогам, а стены – словно естественные складки горной породы, увитые серебристыми водопадами, стекающими в озёра с водой цвета аквамарина. Это была не постройка, а произведение искусства, созданное совместно ветром, водой и волей драконов.

На втором острове, чуть меньшем, царила атмосфера глубокого безмолвия. Храм, вздымавшийся в его центре, был прост и строг. Его линии тянулись ввысь, словно молитва. Стены из белого, почти светящегося камня были чисты от украшений, лишь на их поверхности играли тени от высоких, узких окон. Крыша, покрытая настоящим золотом тончайшей работы, даже в пасмурном свете горела тусклым, ровным пламенем. От него веяло древностью, знанием и тишиной, нарушаемой лишь звоном колокольчиков, подвешенных под карнизами, – их тихий перезвон нёсся по ветру, очищая пространство.

А третий остров... Он был словно цветок, склонивший головку под тяжестью смерти. Когда-то, должно быть, это был золотой город – теперь же его изящные, ажурные башни и висячие сады кренились в одну сторону, к той самой чёрной ране на его боку. Оттуда, из зияющей темноты, по склону ползли серые, безжизненные прожилки, словно морозные узоры на окне, высасывающие краски и жизнь. Часть острова уже обрушилась, и обломки его не падали, а медленно дрейфовали в пустоте, как пепел после костра. Это было зрелище невыразимой грусти – медленная, изящная агония целого мира.

Чхве Бёль, с едва слышным шелестом от шерсти, спланировал на широкую площадку перед дворцом, вымощенную гладкими плитами цвета лунного камня. Их уже ждали.

Стража – не в латах и не с ружьями, а в лёгких, стёганых доспехах из кожи и шелка, украшенных чешуйчатыми нашивками. Их оружием были изогнутые клинки и длинные копья с наконечниками, похожими на заточенные кристаллы. Лица, скрытые за шлемами с символическими драконьими мордами, были непроницаемы, но в позах чувствовалась готовность. Взоры десятка пар глаз, светящихся разными оттенками золота, изумруда и сапфира, устремились на прибывших, и львиная их доля задержалась на Мильферак. В этих взглядах не было ненависти – лишь холодная настороженность, изучение, оценка угрозы, исходящей от чужеродного существа в простом плаще поверх платья Левиафара.

Чон-Хо, с помощью Бёля, тут же сполз со спины дракона и, превозмогая слабость, сделал шаг вперёд. Его голос, ещё хриплый, но полный официальной интонации, прозвучал чётко и быстро. Он говорил на родном языке, отчитываясь, называя титулы. Один из стражей, чей шлем был украшен синим нефритовым гребнем, кивнул и отдал приказ. Кольцо стражей разомкнулось, пропуская их внутрь, но Мильферак почувствовала, как на неё продолжают смотреть – в спину, сбоку, оценивающе.

Они вошли под сень дворца. Внутри царил прохладный, чуть пряный воздух, пахнущий сандалом, влажным камнем и сушёными травами. Свет проникал не через окна, а сквозь стены – казалось, сам камень был полупрозрачным и излучал мягкое, рассеянное сияние. Коридоры не были прямыми; они извивались, словно русла подземных рек, то расширяясь в залы с низкими столами и шелковыми подушками, то сужаясь в арки, увитые живыми цветущими лианами, чьи бутоны светились изнутри, как крошечные фонарики. Повсюду шелестела вода – она струилась по искусным желобам в стенах, капала в чаши из чёрного базальта, наполняя пространство умиротворяющим, музыкоподобным журчанием.

Пройдя несколько таких коридоров, они вышли в огромный внутренний двор. Здесь природа и архитектура слились воедино. Двор был садом. Деревья с серебристой корой и листьями, похожими на тончайшие пластинки нефрита, склонялись над прудом, где плавали рыбы цвета расплавленного золота. Мостики из цельного ствола какого-то тёмного, полированного дерева вели к беседкам, крыши которых были сплетены из живых ветвей, удерживающих полотнища шёлка, колышущиеся на ветру. Воздух был густым от ароматов – цветущей сливы, влажного мха и чего-то неуловимого, сладковато-горького, что напоминало о грозовых облаках. Это было сердце дворца – место тишины, размышлений и силы.

Чхве Бёль остановился у края сада перед большой резной дверью из тёмного дерева, инкрустированной перламутром, изображающим звёздную карту. Он обернулся, его взгляд встретился с Мильферак. В нём была просьба о доверии и обещание.

– Мне нужно доложить Совету и... семье. Подожди здесь, пожалуйста. Отдохни. Ты в безопасности, – сказал он тихо по-западному, для неё одной. Затем кивнул Чон-Хо, и они оба скрылись за дверью, которая закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

К Мильферак приблизились двое стражей. Они не говорили, лишь вежливым, но не допускающим возражений жестом пригласили её прогуляться по саду. Было ясно: гостья, но под присмотром.

Оставшись одна, точнее – под неназойливым, но ощутимым наблюдением, Мильферак вздохнула. Напряжение последних дней, полёт, вид умирающего острова – всё это тяжёлым грузом лежало на душе. Она медленно пошла по тропинке, выложенной гладкой галькой. Её пальцы бессознательно искали и гладили листья причудливых растений, слушала пение невидимых птиц, похожее на переливы стеклянных колокольчиков. Сад был прекрасен, но её мысли были далеко – в библиотеке Фродгарда, на спине летящего дракона, в своём маленьком, уютном «Симурге».

Она шла, погружённая в себя, и не заметила, как тропинка повела её в сторону, под свод особенно густых ветвей, а потом через небольшую, почти скрытую арку в стене, увитую фиолетовыми цветами. Охрана последовала за ней, но отстала на несколько шагов, позволив ей эту иллюзию уединения.

И она вышла в другой сад.

Если Императорский Сад был воплощением гармонии и сдержанной силы, то это место было взрывом жизни, цвета и необузданной красоты. Он весь был усыпан гибискусами. Тысячи, десятки тысяч цветов – алые, как кровь дракона, розовые, как первая заря, белые, как лунный свет, и даже синие, как глубина вечернего неба. Они колыхались на невысоких кустах, образующих живые изгороди, вились по аркам, каскадами спадали с искусственных холмов. Воздух был густым, почти пьянящим от их сладкого, пряного аромата. Среди этого моря цвета, словно островки, стояли лёгкие беседки из бамбука, с крышами, покрытыми тростником, к которым были подвешены сотни крошечных колокольчиков из фарфора, хрусталя и дерева. Лёгчайшее дуновение ветра заставляло их звенеть, создавая нежную, хаотичную музыку, сливавшуюся в один волшебный аккорд.

Потрясённая красотой, Мильферак направилась к ближайшей беседке, стоявшей на небольшом островке посреди ручья, через который был перекинут шаткий мостик из каменных плит. Войдя под сень тростниковой крыши, она хотела было сесть на низкую скамью, но вдруг замерла.

В беседке, спиной к входу, сидел старик. Он был одет в простые, но добротные одежды из грубого льна, не похожие на изысканные наряды драконов. Его седые волосы были собраны в небрежный пучок, а руки, покрытые картой прожилок и старческих пятен, лежали на коленях. Он смотрел на водопад, низвергавшийся неподалёку в небольшое озерцо.

Мильферак, смутившись, тут же отпрянула, собираясь извиниться и уйти.

– Простите, – постаралась она повторить восточный язык.

Старик обернулся. Его лицо изрезанное морщинами выглядело будто высохшее русло реки, но глаза... глаза были поразительно яркими, цвета весенней листвы, и в них светился живой, острый ум.

– Ничего, дитя мое, ничего, – ответил он на западном наречии, и в его голосе прозвучал знакомый, грубоватый акцент жителя Левиафара, слегка сглаженный годами. – Место есть для всех. Садись, отдохни. Вижу, ты с дороги.

Мильферак остолбенела. Земляк? Здесь, в сердце Ханыль?

– Вы родом с Левиафара? – не удержалась она.

Старик кивнул, и в уголках его глаз собрались лучики смешинок.

– Почти. Зовут меня Скальд. А тебя, если моя память меня не оставила, Мильферак Фарли. Хозяйка «Симурга».

От этих слов у Мильферак перехватило дыхание. Она не могла вспомнить этого лица.

– Мы... знакомы?

– О, косвенно, – Скальд усмехнулся, и его усмешка была тёплой, с оттенком ностальгии. – Ты мало изменилась с тех пор, как я слышал ворчание Демиана. Я когда–то был одним из его... поставщиков редкой литературы.

Память наконец отозвалась смутным образом: высокий, сухощавый мужчина, часто заходивший в магазин в прошлом. Он приносил потрёпанные фолианты и подолгу шептался с дедом в задней комнате. Потом он пропал. Она думала, он умер или уехал.

– Скальд... – прошептала она. – Дед называл вас «бродячим сказителем».

– Дед? – Скальд хохотнул, пригладив бороду. – Дэмиан был в чём–то прав, – кивнул старик. – Я и вправду искал истории повсюду. И нашёл лучшую из них здесь, – он широко обвёл рукой сад. – Как, кстати, себя чувствует Дэмиан?

Мильферак отвернулась.

– Он ушёл к звёздам ещё много циклов назад.

– Мне жаль. Он был достойным человеком, – Скальд кашлянул. Видимо, и его эта новость опечалила и его. – Я действительно не знал об этом, – старик мягко коснулся плеча Мильферак. – Это ведь я посоветовал Молодому Господину Чхве заглянуть в Левиафар за помощью. Надеялся, что... Он хоть весточку другу передаст.

Мильферак села на скамью напротив, чувствуя, как мир снова сжимается, превращаясь в знакомую, но невероятно сложную паутину связей. Её дед, этот старик, Чхве Бёль, падающие острова... всё было связано.

– Но почему? Почему вы сами не вернулись домой?

Скальд задумался, его взгляд устремился куда-то вглубь сада, сквозь алые заросли гибискуса.

– Представь себе лист, дитя моё. Крепкий, зелёный лист на ветке могучего дуба Левиафара. И вдруг порыв ветра – авария, судьба, случай – отрывает его. Что с ним происходит?

Мильферак охотно последовала за метафорой:

– Он летит, куда гонит ветер. Мечется. Высыхает. Теряет краски. В конце концов, падает на землю и превращается в прах.

– Именно, – кивнул Скальд. – Мытарства, суета, постепенное увядание. Я был этим листом. В Левиафаре я стал бы старым, никому не нужным собирателем сказок. Мои истории мало кого интересовали бы, кроме таких же стариков, как я. Там царит гул машин и звон монет. А здесь... – Он глубоко вдохнул ароматный воздух. – Здесь я обрёл покой. Меня слушают. Здесь ценят знание, пусть даже принесённое со стороны. Я живу в тишине учёного сада, помогаю, чем могу, и на закате дней обрёл то, чего не было на родине – ощущение, что моё существование имеет смысл. Я здесь уже пять лет. Это мой дом. Единственное, что омрачает мои дни – это та самая Бездна, что точит мой дом. Дом, что стал моим, стоило мне коснуться его порога.

– Мне жаль, – искренне сказала Мильферак. – Я видела, что она делает. Я видела Фродгард... целый город, раздавленный шестернёй. Это было ужасно. И теперь увидела и это, – она махнула рукой в сторону кренившегося золотого острова. – Страшно подумать, что подобное может повториться здесь, но уже не из-за механической ошибки, а из-за... живого голода мира.

Она замолчала на миг. Но слова сами сорвались с губ:

– Отец говорил, что Бездна – наказание мира на наше вмешательство в него, – она вздохнула. – Хотя и отца я помню плохо.

Скальд вдруг замер. Вся его расслабленная поза исчезла. Он выпрямился, и его ярко-зелёные глаза впились в неё с такой интенсивностью, что ей стало не по себе.

– Что ты сказала? Фродгард?

– Да. Мы ночевали там на пути сюда. Остров мёртв. На него упала гигантская шестерня с какого-то механизма.

Старик медленно поднялся. Его лицо стало пепельным.

– Фродгард... был моим домом, – твёрдо отозвался он, нахмурившись. – Моим родным городом. И погиб он не из-за «какого-то» механизма. Это была не ошибка. Это был завод Ледергарда. Экспериментальный, подземный реакторный комплекс. Он вышел из-под контроля.

Мильферак покачала головой, не веря.

– Но... Ледергард – центральный остров. Заводы на его земле небольшие, ремонтные...

– Я и не говорил, что завод был на поверхности, – перебил её Скальд, и его голос стал низким, полным давней, выстраданной горечи. – Они копали. Копали глубоко, к самой границе с Бездной, ища новые источники энергии. И нашли свою погибель. А заодно и моей Родины.

Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Мильферак не находила слов. Её мир, казавшийся таким прочным и упорядоченным, трещал по швам, обнажая скрытую ложь и катастрофы. Нервно, бессознательно, она сжала в кулаке двойной кулон у себя на груди.

Под её пальцами оба камня – тёплый янтарь и прохладный нефрит – вдруг отозвались. Неяркой, но отчётливой пульсацией, будто два сердца, бьющихся в унисон. Тонкий луч света пробился сквозь ткань её платья.

Глаза Скальда сузились. Вся его скорбь мгновенно уступила место острому интересу учёного.

– Что это у тебя? Дай посмотреть.

Не в силах противиться его тону, Мильферак вынула кулон. Камни, лежавшие на её ладони, светились ровным, внутренним сиянием. Скальд, не касаясь их, склонился, его дыхание стало прерывистым.

– Сердцевина... и нефрит Ханыль... Какая интересная реакция – вместе они резонируют... – пробормотал он, а в глазах вспыхнуло озарение, подобное молнии. – Иди за мной. Я хочу тебе кое–что показать, Мильферак.

Он схватил свою простую трость и бодрым шагом направился прочь из сада – его старческая неуклюжесть куда-то совсем исчезла. Мильферак, ошеломлённая, последовала за ним, как стражники, кажется, вовсе не удивлённые его поведению.

Скальд повёл её не в главный дворец, а по боковым, почти скрытым тропам, потом через потайную дверь в стене и дальше – по узким, прохладным коридорам, которые явно редко посещались посторонними. Стены здесь были отделаны тёмным деревом, а на полках, вместо драгоценных ваз, стояли странные инструменты, свитки, запылённые кристаллы и модели небесных тел. Воздух пах старой бумагой, металлом и чернилами. Это напоминало не покои, а лабораторию или архив учёного.

Наконец они вошли в небольшую, заваленную книгами и приборами комнату. Это был личный кабинет Скальда. Не теряя ни секунды, старик начал лихорадочно рыться в груде бумаг на огромном столе, что-то бормоча себе под нос.

– Где же... где же... А, вот! – он вытащил пару потрёпанных листов, исписанных плотным почерком на западном языке и украшенных странными схемами. – Мои глаза меня и подвести могут. Пожалуйста, прочти. Вот отсюда.

Мильферак, всё ещё не понимая, что происходит, взяла листы. Кулон на её груди запульсировал теплее. Текст оказался на старом языке – Речетворении:

«...Convertens " Urbem Auream "in lapidem, convertens" Cor Terrae " in sanguinem, creatores, qui contra Legem suam iverunt, evertentur. "Lex" quae mandata, iudices, et gignit.

Noli venire, Salvator Urbis Aureae, Noli venire, Draco Lunae. Noli "Cor Caeli" in dentibus tuis dare, Eam "Auream Urbem", creatores non salvare.

Peccatores puniat Indignatio Eius, prohibeat Iram eius "Cor Terrae", comedat Tenebras Creatorum Ira Eius.

Ne dicas mihi de eius iudicio, voluntate, Vel poena......»

По мере того как она читала, кулон на её груди начал подниматься, словно невесомый. Янтарь и нефрит светились всё ярче, их сияние сливалось в единый золотисто-зелёный ореол. И тогда, с глухим, щелчком, открылся небольшой ларец из тёмного дерева, который тихонько поставил неподалёку Скальд.

Только никто к ларцу не прикасался.

Скальд вздрогнул, как от удара током. Он подскочил к ларцу и распахнул его крышку. Внутри, на чёрном бархате, лежал кинжал. Его лезвие было выточено из цельного, чистого кристалла Сердцевины, мерцающего тёплым оранжевым светом. Рукоять же была сделана из прекрасного нефрита Ханыль, обвитого тончайшими серебряными нитями, вплетёнными в узор, повторяющий карту ветров. Это было оружие-символ, мост между двумя мирами, сплавленный воедино с немыслимой искусностью.

– Так... значит... – прошептал Скальд, и его голос дрожал от волнения. Он выхватил из ларца кинжал свои записи. – Моя теория верна!

Он схватил Мильферак за руку, его пальцы были удивительно сильными для старика.

– Идём! Скорее, дитя!

Он потащил её обратно через лабиринт коридоров, двигаясь с невероятной скоростью. Стражники едва поспевали. Они ворвались в Императорский Сад, где у двери в покои всё так же стояла стража. Скальд, не обращая на них внимания, расталкивая, словно назойливые ветки, ринулся к двери и распахнул её без стука.

Ворвались они в просторную, слабо освещённую комнату, где на шелковых циновках сидели Чхве Бёль, несколько пожилых драконов в богатых одеждах и ещё один, чьё лицо было скрыто тенью шторки из драгоценных бус. Все обернулись на этот взрывной вход.

– Совет! – прогремел Скальд, задыхаясь, но его голос звучал властно и звонко. – Ларец из Дома Мудрости открыт! – Он поднял кинжал, который вспыхнул в полумраке комнаты, будто живой. – Это дитя прочло записи, что мы смогли спасти, и союз нефрита и сердцевины открыл ларец. Возможно, моя теория верна.

Все затихли.

– Бездна пожирает не нас. Она желает нефриты островов.