Глава седьмая. Сердечных дел Мастер

Измерение, в котором он существовал, не было ни подземельем, ни чертогом. Оно было промежутком — щелью между сном и явой, где законы физики уступали место законам навязчивой идеи. Воздух здесь был густым, как болотный газ, и мерцал тусклым, ядовито-тёмным сиянием, будто свет, прошедший сквозь толщу гниющих листьев. Стены, если их можно было так назвать, состояли из сгущённых теней и обломков воспоминаний — осколков витражей, клубов пара, искажённых отражений в медных трубах. В центре этого пространства, словно чёрный пуповиной связанный с реальностью, стоял Проектор.

Это была не машина Левиафара. Это был живой кошмар из шестерёнок, выточенных из кости, проводов, сплетённых из сухожилий, и линз, сформированных из слепой, замутнённой Сердцевины. От него тянулись жилы-провода, уходящие в пол и потолок, пульсирующие тусклым, больным светом. Перед ним, неподвижный, как изваяние, стоял мужчина. Его каштановые волосы, когда-то, наверное, тёплые, как осенняя листва, теперь были испорчены — кончики каждой пряди растворялись в воздухе, превращаясь в струящиеся, похожие на чёрные чернильные кляксы, шлейфы. Они колыхались в такт работе Проектора, будто дым от вечно тлеющего внутри него огня.

На дрожащем, как поверхность воды, экране из сгущённого пара показывалась Мильферак. Она сидела за столом в сумерках ханыльской библиотеки, её пальцы осторожно перебирали страницы древнего свитка. Губы шептали слова перевода. Мужчина, которого тени звали Мастером, смотрел на неё с невыразимой сложностью чувств. В его глазах цвета меди вспыхивали и гасли искры чего-то, что могло быть сожалением, гордостью и ледяной, непоколебимой решимостью. Он протянул руку, и его пальцы, бледные и длинные, коснулись проекции её щеки. Изображение задрожало, пустив рябь к краям. Он провёл пальцем по контуру её лица, по знакомому изгибу брови, по упрямой пряди шоколадных волос.

— Ты так близка к истине, пташка, — его голос был шелестом сухих листьев под ногами, лишённым тепла. — И всё так же слепа. Как и все они.

Он наблюдал, как она доходит до места в тексте, где описывалась гибель «Города Солнца». Его собственные губы, тонкие и бледные, беззвучно повторили слова: «...обращая Сердце Земли в кровь...».

Но когда на экране у Мильферак возникло словосочетание, упоминающее «Мастера Солнца» — древний, почти забытый титул главного архитектора энергетических систем, — мужчина резко дёрнулся назад. Его рука сжалась в кулак, и по всему пространству, будто от удара током, дрогнули тени. Бесформенные слуги — призрачные останки когда-то живших существ, чьи души застряли в Бездне и теперь вынуждены повиноваться её воле, — заметались. Они сплющивались в щелях, стремглав уносились в дальние углы мрачного зала, растворялись в стенах, лишь бы не оказаться на пути его внезапно вспыхнувшего, ледяного гнева. Гнев этот был беззвучным, но от него воздух затрещал, как ломающийся мир.

Мастер резким жестом погасил проекцию. Образ Мильферак распался на клубящийся туман. Он развернулся и прошёл сквозь стену из теней, которая расступилась перед ним, как вода, и сомкнулась за его спиной. Он оказался в своём кабинете — если крошечную, аскетичную келью, вырезанную из чёрного, похожего на обсидиан, камня, можно было так назвать. Здесь не было проекторов, только полка с немногими книгами, стол, заваленный чертежами, исполненными дрожащей рукой, и простая кровать.

Он запер дверь — не физическим замком, а сгустком воли, от которого камень на мгновение вспыхнул огоньком. Затем подошёл к узкому ложу, опустился на колени и из-под него выдвинул небольшой, простой ларец из тёмного дерева. Руки его, всегда твёрдые и точные, вдруг обрели странную, почти болезненную нежность. Он открыл защёлку.

Внутри, на мягкой подушке из истлевшего шёлка, лежала кукла. Фарфоровая. Её лицо, когда-то безупречно-белое, теперь было покрыто паутиной тончайших трещин, словно морозный узор на окне. Роспись на щёчках — румянец цвета лепестков вишни — потускнела. Один из стеклянных глаз, цвета весенней листвы, был выбит. Платьице из кружев и шёлка истлело и ныне рассыпалось при малейшем прикосновении. Это был болезненный памятник утрате, хрупкий и бесконечно печальный.

Йохан Фарли — ибо это было его имя, давно позабытое миром, — бережно извлёк куклу из ларца. Он прижал её к груди, осторожно, будто боялся, что она рассыплется в пыль от одного его дыхания. Потом сел на край кровати, качаясь на месте с медленным, укачивающим ритмом. Он закрыл глаза, прижав треснувший фарфор к щеке. Холодный материал постепенно становился теплее от его прикосновения, обретая призрачное подобие жизни.

И он отпустил себя. Позволил памяти, той единственной чистой реке в океане его ярости, унести его назад. Зелёный, ядовитый свет кабинета растворился, сменившись иной палитрой — тёплой, золотистой, полной красок, которые он уже не мог видеть, но отчаянно чувствовал.

Архитерра. Не «Великий Город» из учебников, а дом. Солнце лилось с неба цвета незамутнённого аквамарина, освещая белоснежные шпили, которые не кололи небо, а словно лились в него, как продолжение земли. Воздух звенел не гулом машин, а далёкой, прекрасной музыкой — гармонией тысяч слаженно работающих, почти живых механизмов. В садах, разбитых на летающих террасах, цвели деревья с серебристой листвой и плодами, светящимися изнутри мягким янтарным светом. Это был мир на пике своей элегантной, разумной красоты.

Йохан Фарли, тогда ещё молодой, с ясными глазами и каштановыми волосами без чёрных подтёков, стоял в своей мастерской. Лучи солнца, проходя сквозь высокое окно с витражом, изображавшим Древо Познания, разбивались на радужные зайчики на полированных деревянных столах, уставленных хитроумными инструментами. В его руках, уверенных и сильных, лежало почти законченное творение: миниатюрный механизм из позолоченных шестерёнок и сапфировых пружинок. Он предназначался для сердца фарфоровой куклы — подарка его дочери, Миль, на её седьмой день рождения. Механизм, когда его заведут, должен был заставлять куклу плавно поворачивать голову и поднимать ручку в изящном приветствии. Он пах маслом, металлом и надеждой.

Он закончил последнюю регулировку, услышал тихий, идеальный щелчок сборки, и улыбнулся. Сегодня был особенный день. Он обязан ей показать своё новое изобретение. Сквозь открытое окно доносился смех детей с соседней террасы и аромат жареных каштанов. Всё было совершенно. Он ждал.

Стук в дверь был не детским, нетерпеливым постукиванием, а тяжёлым, официальным. Йохан обернулся, улыбка ещё не сбежала с его губ. На пороге стоял страж в лаконичной синей униформе с эмблемой Архитерры — геометрическим солнцем над шестернёй. Лицо стража было бледным, как мел.

— Мастер Фарли. Вам нужно пройти с нами.

— Что случилось? — улыбка растаяла.

— Это касается вашей дочери. И... других детей. Группа отправилась на экскурсию к периферийному месторождению Сердцевины «Первоисточник».

Йохан почувствовал, как пол уходит из-под ног. «Первоисточник» был учебным, безопасным! Там проводили ознакомительные туры для одарённых детей, будущих инженеров.

— С ними что-то случилось?

Страж не смотрел ему в глаза.

— Произошёл... неожиданный энергетический выброс. Спонтанная эманация. Щиты не сработали. Мы... мы сделали всё, что могли.

Дальше были дни, слившиеся в один сплошной серый кошмар. Тихий зал, где под белыми покрывалами лежали маленькие, неподвижные формы. Её лицо, такое спокойное, будто она спала, только холодное, страшно холодное. Цветущее деревце у их дома, под которым он своими руками выкопал яму, слишком маленькую, слишком узкую. Белый саван земли, поглотивший самое светлое, что было в его жизни. Тишина в доме, которая звенела в ушах громче любого механизма.

Но отпустить её он не смог. Его разум, острый и точный, как его инструменты, сломался и перестроился вокруг одной цели — вернуть её. Не воскресить — это было невозможно. Но воссоздать. Он начал с фарфоровой куклы, для которой делал механизм. Только теперь это был не подарок, а священный сосуд. Он лепил лицо по памяти, срисовывая каждую веснушку, каждый изгиб губ. Он потратил месяцы на создание каркаса, который имитировал бы плавность детских движений. Годы ушли на то, чтобы сшить крошечные напоминания живой, вплетая в ткань настоящие волосы, которые он бережно хранил в шкатулке.

И когда механическая кукла, названная им Мильферак — «любящая свет» — наконец села на его столе и повернула к нему голову тем самым, отработанным до идеала движением, его сердце не забилось от радости. Оно сжалось от леденящего разочарования. В стеклянных глазах не было жизни. Механизм тикал, но души внутри не было. Он понял: не хватает энергии. Не просто энергии завода или паровой турбины. Нужна была искра самой жизни, та, что питала их Великий Город и забрала её жизнь. Нужна была Сердцевина.

И он, Йохан Фарли, величайший мастер, совершил преступление. Он проник в самое сердце энергетической системы Архитерры и извлёк небольшой, но цельный, живой кристалл. Он встроил его в грудь фарфоровой девочки.

Кукла открыла глаза. Они светились мягким, тёплым янтарным светом. Она улыбнулась. И назвала его «папой». Это длилось недолго. Всего несколько недель призрачного, украденного, нелегитимного счастья.

А потом пришла жадность. Не его. Других. Военные, учёные, алчущие власти над миром, решили, что энергии Сердцевин можно использовать не только для полёта и света. Что из неё можно выковать оружие неслыханной мощи. Они проводили эксперименты глубоко в недрах, рядом с теми самыми месторождениями. И один из таких экспериментов вышел из-под контроля.

Йохан понял это слишком поздно. Он как раз был в своей мастерской, пытаясь настроить речевой модуль для Мильферак-куклы, когда услышал первый, низкий гул, идущий из самого основания города. Земля (или то, что её заменяло) дрогнула. Стекла на витраже «Древа Познания» треснули. А потом он узнал правду. Случайный обронённый документ, панический шепот сбежавшего лаборанта — энергетический выброс, погубивший его дочь и других детей, не был случайностью. Это был побочный эффект первых, чудовищно неудачных испытаний нового оружия. Его Миль погибла не из-за каприза природы, а из-за людской глупости и ненасытности.

Ярость, накрывшая его, была тихой и абсолютной. Он бросился вниз, в исследовательский сектор, с одним лишь монтажным кинжалом в руке. Но он опоздал. Гигантский резонанс вышел на пик. Он видел, как стены, сложенные из света и силы, начали раскалываться. Слышал, как где-то глубоко, в святая святых города, взорвалось само «Сердце Земли». Ударная волна раскатала Архитерру, как стеклянный шар, брошенный на камни. Его мастерскую, его дом, его фарфоровую дочь, его собственную плоть — всё это сорвало с опор и швырнуло в бездну, в кипящий хаос под городом.

Падая, растворяясь в бушующей энергии разлома, он видел, как осколки его мира разлетаются, превращаясь в парящие острова. И в последний миг, прежде чем тьма поглотила его, он поклялся. Не людям. Не богам. Самой Бездне, которая раскрывала ему свои объятия. Он поклялся уничтожить эту силу. Сердцевины. Нефриты. Всё, что люди, эти слепые, жадные дети, могли обратить в орудие смерти. Он станет бичом, мстителем, гнездящимся в самой ране мира. Он впустит Бездну в своё сердце, станет её волей и разумом. И очистит небо от этого проклятия. Даже если ценой будет сама цивилизация.

В память о своей дочери. В память о настоящей Мильферак. Он не мог отступить.

Зелёный, гнилостный свет кабинета вернулся, вливаясь в его веки, как яд. Йохан открыл глаза. Слёз не было. Их источник высох в ту самую секунду, когда он заключил договор с пустотой. Он посмотрел на треснувшую куклу в своих руках, затем на свои собственные пальцы — бледные, почти прозрачные, с лёгким зелёным отсветом под кожей.

— Скоро, моя пташка, — прошептал он беззвучно, обращаясь то ли к призраку дочери, то ли к той, что сейчас листала свитки в зелёной библиотеке. — Скоро ты всё поймёшь. Или разделишь участь всех нас - творцов.

В это самое время в библиотеке, где свет нефритовых ламп отбрасывал на пергамент узоры, похожие на водяные лилии, Мильферак внезапно вздрогнула. Палец, водивший по строчкам, замер. Она только что перевела отрывок из древней хроники, найденной Скальдом в глубинах Храма:

«...и не было у людей места на земле, ибо земля отвернула от них лик свой, иссохла и раскололась. Тогда явились два дара-испытания: «Слёзы Неба», упавшие с высот и застывшие в камне, что зовётся Сердцем Земли, и «Кость Великой Горы», рождённая в её сокровенных недрах, что зовётся Сердцем Неба. Одни взяли Слёзы и воспарили на Запад, воздвигнув Город Солнца. Другие взяли Кость и воспарили на Восток, основав Сад Вишнёвых Цветов. И разделился путь рода человеческого...»

Далее шёл список имён первых архитекторов и хранителей. Среди создателей Западного пути, «отцов» технологии Сердцевин, ясно и чётко значилось: «Йоханнес Фарли, Мастер Солнца, создатель Колеса Жизнетворения».

Воздух вокруг Мильферак внезапно стал густым и тяжёлым. Буквы на странице заплясали, сливаясь в зелёные пятна. В висках застучало, боль была острой, пронзительной, будто кто-то вонзил ей в череп раскалённую спицу. Она вскрикнула, схватившись за голову, и смахнула со стола свиток. Перед глазами поплыли круги — не чёрные, а ядовито-изумрудные. Где-то в глубине сознания, словно отголосок из чужого сна, промелькнул образ: тёплая мастерская, солнечный зайчик на позолоченной шестерёнке, и чьи-то сильные, любящие руки, поправляющие ей прядь волос. И имя. Её собственное имя, произнесённое с бесконечной нежностью: «Миль».

Боль отступила так же внезапно, как и накатила, оставив после себя леденящую пустоту и звон в ушах. Мильферак сидела на полу, прислонившись к стеллажу, и смотрела на валявшийся свиток. Свет нефритовых ламп мерцал на её лице, делая его цветом морской волны. «Фарли. Йохан Фарли». Её фамилия. Имя её деда, которого она не знала. Или... имя того, кто был до деда. Гораздо, гораздо раньше. Мастер Солнца. Создатель. И, возможно, согласно другим текстам — первый, кто обратил «Сердце Земли» не только в источник жизни, но и в орудие гибели.