Глава шестая. Драгоценный город
– Нефриты? – раздались отовсюду голоса почтенных ён на местном языке:
– Нефриты оберегают нас, зачем же Бездне их поглощать?
– Кто–то принёс чуму в наши края?
– Почему Сердце Неба склоняет голову перед Тьмой?
– А наш Император сумеет нас защитить?
От этих пересудов у Мильферак разболелась голова, и без того ходуном ходящая из–за древесных благовоний. Импульсы, то и дело мешали рассмотреть убранство тронного зала. Все цвета смешивались в грязную кутерьму, из–за которой принимались ныть уже глаза, а гул возгласов уже где–то в горле противным комком принялся вылезать обратно. И какое же чудо, что Бёль решил остановить драконий гомон.
– Прежде всего, – говорил он на своём наречии, – на требуется поприветствовать Почтенную Гостью Его Величества, – молодой ён поклонился тому, кто был за бусинной завесой. Раздался, как показалось Фарли, одобрительный звон. – Прошу, Ваше Величество, – Чхве поднялся и помог Императору встать с его места. – Я лично ручаюсь за Гостью, – он подвёл, как оказалось, юношу, едва ли старше себя, ближе. – Позвольте вам представить – Госпожа Миль Фе–Рак.
– Фарли Мильферак, – поправила его девушка и, с подсказкой Скальда, поклонилась.
Ён–Император ей что–то сказал, однако никакого ответа, кроме ничего не понимающих глаз не получил. А вот Мильферак удостоилась лёгкого, почти умилённого смешка, который Молодой Правитель поспешил прикрыть рукавом неизвестного ей платья. Он что–то ещё произнёс, махнул рукой, подзывая кого–то из почтенных, а после протянул девушке нефритовую жемчужинку. Она, конечно, её приняла, но не поняла, почему все продолжали на неё глазеть.
– Её надо съесть, – тихо подсказал Бёль.
– Жемчуг? Не хочу.
– Надо съесть, – настоял знакомый ён, подозвав жестом слугу. Тот принёс поднос с графином воды. – Можешь запить.
Так во второй руке девушки оказалась пиала. Ещё раз глянув на всех, кто её окружил, Мильферак быстро проглотила неизвестную пилюлю, запив пятью пиалочками. Головная боль прошла, да и зрение стало проясняться, только вот... Всё было зелёным. Удивлённый взгляд девушки Скальд лишь рассмеялся, пробормотав что–то о старой сказке про Изумрудный город.
– Его Императорское Величество, – продолжил на языке ён Чхве, но... Мильферак отныне понимала это мелодичное урчание! – Император Чхве Чан–Ёль.
Почтенные, как и Скальд с Бёлем и Чон–Хо, поклонились – за ними и девушка.
«Чхве... Неужели, Бёль сын Императора?» – мысленно ужаснулась Мильферак.
– Не сын, – тихо шепнул Скальд, стоило юношам вернуться на своё место. – Он сам тебе расскажет.
Возобновившаяся дискуссия даже с переводом понятна Мильферак не была. Потому она решилась как следует рассмотреть залу.
Тронный зал, теперь пронзительно ясный в своём изумрудном великолепии, открылся перед Мильферак как страница гигантской, живой книги. Воздух, потеряв древесную духоту, струился прохладными потоками, пахнущими мхом после дождя и горьковатой полынью. Своды, казалось, были сплетены не из камня, а из гигантских, окаменевших листьев, чьи прожилки, утопленные в малахитовой глубине, мерцали приглушённой патиной. Стены напоминали вертикальные сады — резьба по нефриту и тёмному дереву изображала не драконов, а бесконечные, закрученные в спираль ветра, в которых угадывались силуэты парящих островов и бегущих облаков. Пол под ногами был гладким, как отполированная речная галька, цвета молодой листвы, испещрённый вкраплениями более тёмного, будто вечнозелёного, камня.
Сама бусинная завеса, за которой скрывался трон, теперь висела не просто так — это была нить за нитью, тысячи капелек прозрачного и матового нефрита, яшмы и зелёного кварца, которые при малейшем движении воздуха звенели, как лесная листва, шепча тайны. Трон же, на котором сидел юный император, был вырезан из цельного монолита нефрита, такого тёмного, что он казался дырой в пространстве, окном в ночь, но его края и спинка были инкрустированы сложнейшей мозаикой из светящихся, будто изнутри, изумрудных камешков, складывающихся в символ — стилизованное дерево с корнями-облаками и кроной-звёздами.
Мильферак, погружённая в созерцание этих деталей, и не заметила, как голоса почтенных драконов, сперва бурные, как горный поток, затем поутихшие, как ручей, и вовсе смолкли. Один за другим, кланяясь императору, старшие ён удалились через скрытые в стенах арки, растворяясь в зеленоватых сумерках коридоров. Только лёгкий перезвон завесы да тихий шёпот воды где-то вдалеке наполняли теперь пространство.
— Мильферак?
Чхве Бёль подошёл бесшумно. Его лицо, всегда немного отстранённое, сейчас выражало лёгкую озабоченность.
— Как ты себя чувствуешь? Цвета... не смущают?
— Я в порядке. Всё просто... очень зелёное, — она попыталась улыбнуться. — А ты... Значит, принц?
В её голосе прозвучала неловкость, как будто она случайно наступила на хвост спящему зверю.
— Нет, что ты. Уже нет, — он мягко покачал головой, и тень скользнула в его глазах цвета весенней хвои. — Настоящему императору я не сын.
— Но младший брат, — раздался спокойный голос. Чан-Ёль приблизился, и теперь, без мешанины лиц и без ослепляющей короны, Мильферак смогла разглядеть его. Черты были удивительно похожи на братцевы — те же высокие скулы, прямой нос, но точёнее, старше, а во взгляде, цвета молодого побега бамбука, светилась не детская, а странно усталая мудрость. — И мой самый верный советник. Присаживайтесь, прошу. Нам необходимо обсудить, что делать с Бездной. Проклятием, что точит наши корни.
Он указал на низкие подушки у небольшого столика из светлого нефрита. Его взгляд скользнул к шее Мильферак, и тонкие губы тронула едва уловимая улыбка, когда он заметил знакомый нефритовый дракон на шнурке рядом с сердцевиной.
— Брат отдал тебе свой камень-душу, — заметил он, и в голосе прозвучало не осуждение, а тихое удивление.
Чхве поспешно, но без смущения, кивнул и постарался сразу объяснить:
— У каждого из нас, рождённого под небом Ханыль, есть такой. Родители дарят его ребёнку, когда тот делает первый осознанный вздох ветра. Это... частица дома, рода, сила родной земли. Она призвана защищать, куда бы судьба ни забросила дитя. Даже если до дома — целая вечность полёта, - он кашлянул. - Я ведь пообещал защищать тебя, моя Гостья.
Устроившись на подушках, они образовали тесный круг. Скальд, его лицо в новом, изумрудном свете казалось вырезанным из старого, морёного дуба, тяжело вздохнул.
— Защищать... А выходит, наоборот, делает мишенью. Если теория верна, и Бездна жаждет именно этой силы.
— Она жаждет силы, которой можно питаться, — поправил Бёль, и его голос стал жёстким. — И Левиафар, сам того не ведая, подложил ей эту пищу. Мы столкнулись с их... охотниками. Их оружие. Оно не просто режет плоть. Оно выжигает саму нашу связь с небом, оставляет эти чёрные шрамы. Рану Чон-Хо вы видели. Моя была такой же. Они научились выковывать клинки, что жаждут нашей сути.
— Не научились, — мрачно проворчал Скальд, поправляя очки, которые теперь отливали бледно-зелёным. — Нашли. Раскопали в недрах своих островов или в Бездне обломки древних технологий Архитерры и приспособили. Энергия Сердцевин у них идёт не на созидание, а на разруху, на насилие над природой вещей. Они калечат свою землю, чтобы калечить других.
Мильферак, слушая, теребила свой двойной кулон. Внезапное понимание осенило её.
— В тексте... в том, что вы дали мне прочесть, Скальд. Там была не просто теория. Там были... образы. Почти поэзия. Я уловила обрывки фраз, когда читала вслух. Но сейчас, с этим... — она коснулась виска, где пульсировала ясность, подаренная нефритовой пилюлей, — всё встало на свои места. Если дадите мне его сейчас, я смогу перевести. Не сухо и дословно, а по смыслам.
Чхве и Чан-Ёль переглянулись. Император кивнул. Скальд, не скрывая надежды, протянул ей потрёпанные листы. Мильферак взялась за эти страницы. Буквы, казалось, теперь не просто чёрными знаками лежали на бумаге — они чуть светились, пульсировали, складываясь в знакомые, но искажённые временем латинские корни языка Архитерры. Она начала читать, и её голос, тихий, но чёткий, наполнил зал новой, древней музыкой:
«...Convertens "Urbem Auream" in lapidem, convertens "Cor Terrae" in sanguinem, creatores, qui contra Legem suam iverunt, evertentur. "Lex" quae mandata, iudices, et gignit.
Noli venire, Salvator Urbis Aureae, Noli venire, Draco Lunae. Noli "Cor Caeli" in dentibus tuis dare, Eam "Auream Urbem", creatores non salvare.
Peccatores puniat Indignatio Eius, prohibeat Iram eius "Cor Terrae", comedat Tenebras Creatorum Ira Eius.
Ne dicas mihi de eius iudicio, voluntate, Vel poena...»
Она сделала паузу, переводя в уме, и затем продолжила уже на общем наречии, вкладывая в слова всю силу старого пророчества:
«...Обращая "Золотой Город" в камень, обращая "Сердце Земли" в кровь, низвергнуты будут творцы, что пошли против Его "Закона". "Закона", что велит, судит и создаёт.
Не приходи же, Спаситель "Золотого Города", не приходи, Дракон Луны. Не приноси в своих зубах "Сердце Неба", не дари его "Золотому Городу", не спасай творцов.
Пускай Его "Гнев" накажет грешников, пускай Его "Гнев" остановит "Сердце Земли", пускай Его "Гнев" сожрёт тьмой Творцов.
Не рассказывай о Его решении, о Его воле, о Его наказании...»
Тишина повисла густая, как смола. Мильферак опустила листы.
— Это... это очень похоже на сказку. На нашу, западную сказку о падении Архитерры. Только у нас погибший мир называли "Городом Солнца". Здесь — "Золотым Городом". "Сердце Земли"... это, должно быть, Сердцевины. А "Сердце Неба"...
— Наши нефриты, — тихо закончил Чан-Ёль. Его лицо было бледным. — Это метафора. Очень старая. У нас в древних свитках есть упоминание о "Стране Вишнёвых Цветов" — так, по легенде, называли земли на далёком востоке, за пределами известного неба. Царство, где драконы и люди жили в мире, а острова парили не по воле машин, а по песне ветра. Но... мы считали, что это лишь красивая аллегория. Мы не слышали о других восточных архипелагах уже полтысячелетия.
— Значит, нужно искать, — решительно сказал Бёль, поднимаясь. — Если "Страна Вишнёвых Цветов" — не миф, там могут быть ответы. Или уцелевшие другие ёны. Я могу проверить!
— Нет, — голос императора прозвучал мягко, но с непререкаемой твёрдостью. Он посмотрел на брата, и в его взгляде была не только власть, но и боль. — Ты — последний принц крови, Тэян. Я — последний император. Наши жизни — не просто жизни. Они — символ, последняя нить, связывающая наш народ с волей к сопротивлению Бездне. Мы не можем бросаться в неизвестность, как искатели приключений. Риск должен быть оправдан. И сначала мы используем то, что у нас есть.
— Но что у нас есть? — с горечью спросил Бёль, снова опускаясь на подушку. — Родители, сёстры... все, кто мог бы знать больше, погибли, защищая Дом Мудрости.
Мильферак посмотрела на него, потом на Чан-Ёля, и всё встало на свои места. Скорбь в их глазах, титулы, о которых умолчали... Она не посмела спросить. Но Бёль, поймав её взгляд, понял. Он говорил тихо, будто слова были осколками стекла, которые больно вытаскивать.
— Наши родители. Император и Императрица. Три старшие сестры. И... наследная принцесса, мать Чон-Хо. Когда химера напала на Кван-Чжи, Дом Мудрости, они не убежали. Они встали стеной, пытаясь своей силой, своей песней удержать остров, дать время другим эвакуировать свитки, реликвии... Они сдержали тьму. Достаточно, чтобы Чон-Хо и несколько учёных вынесли ларец. Но сами... их тела нашли позже, у входа в Храм. Бездну они не пустили внутрь, но заплатили за это всем.
Чон-Хо, сидевший всё это время молча, сжал кулаки, его глаза, цвета незабудки, были сухими, но в них бушевала буря. Скальд положил руку ему на плечо.
— В Храме, — сказал старик, — могут оставаться записи. Не официальные хроники, а личные дневники мудрецов, карты, наблюдения. То, что не успели или не посчитали нужным перенести в Дом Мудрости. И в государственных архивах должны быть отчёты о контактах, пусть и давних.
— Значит, план таков, — подытожил Чан-Ёль. — Госпожа Мильферак продолжает углублённый перевод всех текстов, что найдёт Скальд. Скальд — роется в Храме. Бёль и Чон-Хо помогают мне разобрать государственные письма и отчёты за последние пятьсот лет — ищем любые упоминания о других землях, контактах, странных явлениях. Действуем быстро. У нас нет времени на раздумья.
Дни превратились в череду зелёных рассветов и изумрудных сумерек. Мильферак жила среди свитков и книг, которые Скальд приносил из Храма — холодного, тихого здания, где даже воздух казался застывшей мудростью. Но чем больше она читала, тем сильнее её грызла одна мысль. Теория была построена на текстах. Но ответ, она чувствовала, лежал не в словах, а в камне. В самом погибающем острове.
На третий день она нашла Чон-Хо во внутреннем дворе, где он, уже почти оправившись, упражнялся с деревянным мечом, его движения были грациозны и стремительны, как полёт ласточки.
— Мне нужно на третий остров. На тот, что кренится, — сказала она без предисловий.
Он опустил оружие, удивлённо хмурясь.
— Это безумно. И опасно. Бездна там уже активна.
— Именно поэтому мне и нужно туда. Я кое-что поняла, читая. Мне нужно проверить теорию на месте. Она связана с... с тем, как именно Бездна питается. Это важно, Чон-Хо. Поверь.
Он колебался, его юное лицо выражало конфликт между долгом и доверием.
— Бёль-хён и Император не велели...
— Они велели искать ответы. Я нашла путь к ним. И он ведёт туда. Ты можешь не входить со мной в сам город. Просто... довези меня и подожди на окраине.
Его сопротивление таяло перед её решимостью. Он вздохнул.
— Ладно. Но при первом же признаке опасности — сразу улетаем.
Путь на спине молодого дракона был иным. Чон-Хо летел осторожнее, выше, избегая зловещей тени, падавшей от раны острова. Мильферак, вцепившись в его чешую, смотрела на приближающуюся агонию.
— Скажи, Чон-Хо, — закричала она против ветра, — концепция Бездны... она всегда казалась тебе просто слепой силой? Стихийным бедствием?
— Раньше — да, — донёсся его ответ, мысленный, тихий. — Теперь... нет. Она целенаправленна. Она выбирает места силы. Она избегает чего-то. Как хищник, который знает, где его добыча, а где — капкан. Это пугает меня больше всего.
— А что, если она не просто хищник? — прошептала Мильферак, но ветер унёс её слова.
Они приземлились на окраине Золотого города, на площади, где когда-то, должно быть, шумел рынок. Теперь тут царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь скрипом накренившихся зданий и далёким, похожим на стон, гулом из чёрной раны. Воздух был тяжёлым, с привкусом озона и тления. Краски мира здесь не просто склонились к зелёному — они выцвели, стали серо-болотными, болезненными.
Мильферак осторожно ступала по треснувшей мостовой, её взгляд выискивал не архитектурные красоты, а следы, закономерности разрушения. Чон-Хо следовал за ней в двух шагах, настороженный, как сторожевой пёс. Они углубились в узкий переулок, где стены почти сходились над головой. И тут, из трещины в самом камне, вырвалось нечто.
Это была не полноценная лапа, а сгусток мглы, быстрый и цепкий, как щупальце. Он метнулся прямо к Мильферак. Она вскрикнула, отпрянув, и в тот же миг кулоны на её груди вспыхнули ослепительно. Янтарь и нефрит выпустили сноп переплетённого света — превалирующее зелёного. Тьма, коснувшись этого сияния, отшатнулась с шипением, будто обожжённая, и исчезла в трещине.
— Что это было?! — Чон-Хо только успел подлететь - клинок его уже ждал боя в руке, глаза метались.
— Ничего, — соврала Мильферак, прижимая дрожащей рукой камни. Сердце колотилось. Теория получала первое подтверждение. — Пойдём дальше. Искать нужно ниже. К сердцу острова.
Он хотел возражать, но её уверенность остановила его. Они нашли полуразрушенный колодец не для воды, а для доступа к энергетическим жилам — такой же был описан в одном из свитков. Спуск в темноту, по шаткой лестнице, высеченной в скале, был жутким. Внизу открылась небольшая пещера, и в её центре, на пьедестале из природного кристалла, лежал огромный, потрескавшийся нефрит — сердце острова. Должно быть, раньше оно парил между каменными кварцевыми пьедесталами... Но сейчас сердце не просто выглядело потрескавшимся. Оно было расколото на несколько частей, и из трещин сочился тусклый, угасающий свет. А вокруг, на камнях, лежали чёрные, обугленные следы, как будто что-то пыталось разжечь здесь костёр из самой сущности камня.
Мильферак приблизилась, сравнивая раскол с целым, гармоничным узором на своём маленьком нефрите. Да, что-то было не так. Узор прерывался, не законченный, будто песня, оборванная на полуслове.
— Смотри, — начала она, но Чон-Хо вдруг резко дёрнул её за руку.
— Назад!
Он оттащил её, задев плечом груду старых, забытых ящиков, сваленных в углу. Ящики с грохотом опрокинулись. И оттуда, завернутый в грубую ткань, выкатился кристалл Сердцевины. Огромный, размером с человеческую голову, тусклый, но всё ещё хранящий в глубине слабое, аритмичное мерцание.
Наступила звенящая тишина. И тогда Бездна проявила себя. Из стен, из пола, из самого воздуха поползли тени. Они обступили кристалл, колебались, словно испытывая отвращение. А потом одна из теней, уплотнившись, схватила обломок железной балки, валявшийся рядом, и с нечеловеческой силой обрушила его на Сердцевину.
Раздался звук, похожий на хрустальный вопль. Кристалл раскололся. И в тот же миг из его осколков брызнул фонтан слепящей, хаотичной энергии. Тени набросились на него, как пираньи, впиваясь, поглощая, темнея и становясь плотнее на глазах. Насытившись, единый, чудовищный сгусток тьмы развернулся и ринулся на них.
— Летим же! Скорее! — заревел Чон-Хо, уже превращаясь, хватая Мильферак и взмывая в узкую шахту колодца. Тьма, словно чёрная пена, выплеснулась им вслед, но не смогла подняться выше, ограниченная каменной трубой. Они вырвались на поверхность, и Чон-Хо, не теряя ни секунды, рванул в небо, подальше от острова-ловушки.
Ветер свистел в ушах, но теперь его звук был желанным, несущим спасение. Мильферак, всё ещё дрожа, прижалась к спине дракона.
— Я поняла, — сказала она, и голос её звучал хрипло, но твёрдо. — Она не может поглотить энергию просто так. Целый, гармоничный нефрит, целая Сердцевина — для неё как закрытая скорлупа. Она должна сначала расколоть их, нарушить целостность, сделать уязвимыми. И только тогда поглощает вырвавшуюся силу. Она не ест камни. Она пьёт из них жизнь, когда они умирают.
— Но почему? — мысль Чон-Хо была полна смятения.
— Чтобы стать сильнее. Чтобы продолжить охоту. А теперь ответь мне, — Мильферак сделала паузу. — Ваши нефриты, те, что даются при рождении... что с ними происходит, когда ён умирает?
Чон-Хо какое-то время молчал.
— Мы... Дети Неба. Наше тело после смерти сжигают особым огнём, а пепел развеивают по ветру, чтобы душа вернулась в небо, к вечному потоку. А нефрит... его не хоронят с телом. Его вешают на Вишню Памяти, что растёт за тронным залом. Там висят камни всех, кто когда-либо жил в Ханыль. Это наша летопись, наше древо рода.
Холодная уверенность сдавила сердце Мильферак.
— А нефриты императорской семьи? Твоей матери? Родителей Бёля и Чан-Ёля? Они там?
— Конечно. Они — в центре, на самых почётных ветвях.
— Лети туда. Сейчас же. Если они целы — я ошибаюсь. Если нет... значит мы теперь знаем, как Бездна находит новые цели.
Вишня Памяти была не просто деревом. Это было гигантское, древнее существо, ствол которого, цвета тёмного нефрита, вздымался к небу, а ветви, серебристо-зелёные, раскинулись над целой рощей, образуя живой, дышащий купол. На каждой ветке, на тонких, почти невесомых шнурах из сплетённого лунного света, висели тысячи нефритов. Они тихо позванивали на ветру, и их перезвон был похож на далёкий, печальный хор ушедших голосов. Воздух здесь был наполнен покоем и светлой грустью.
У подножия дерева, рядом с небольшим прудом, где плавали карпы цвета старой патины, стояли Чхве Бёль и Чан-Ёль. Они о чём-то тихо беседовали, но оборвали разговор, увидев подлетающего Чон-Хо и спускающуюся с его спины Мильферак. На их лицах застыло удивление.
— Что случилось? — спросил Бёль, мгновенно насторожившись.
— Мне нужно увидеть нефриты ваших родителей. И сестёр. Сейчас же, — сказала Мильферак, не тратя времени на приветствия.
Чан-Ёль, не задавая лишних вопросов, молча повёл их в самую глубь, под сень самых древних ветвей. Здесь висели камни, отличавшиеся размерами, изысканностью резьбы и глубиной цвета. Император указал на одну ветвь, где на шелковых шнурах висело пять нефритов. Три — чуть меньше, изящнее. Два — больше, мощнее, излучавшие даже сейчас чувство спокойной силы.
Мильферак подошла ближе, затаив дыхание. Чон-Хо замер позади. Бёль и Чан-Ёль смотрели, не понимая.
Сначала она не увидела ничего. Камни казались целыми. Но затем, приглядевшись, она заметила. Тончайшую, почти невидимую трещинку, рассекающую узор на самом крупном нефрите. На втором — скол у основания. На одном из меньших — паутинку микроскопических разломов, идущих от центра. Они были не разбиты, нет. Они были расколоты. Нарушена их целостность. Их песня, вплетённая в общий хор дерева, звучала фальшиво, словно надтреснувший колокольчик.
— Они... расколоты, — прошептала Мильферак, обернувшись к драконам. Её голос был полон ужаса и горького триумфа. — Все. Я была права - Бездне не поглотить силу просто так - нужно сделать её оболочку уязвимой... - она заглянула в глаза Бёлю. - Мне жаль...
Чан-Ёль медленно поднял руку и коснулся нефрита своей матери. Его пальцы почувствовали шероховатость, которую раньше не замечал. Лицо императора стало каменным. Бёль закрыл лицо руками, словно бы от физической боли. Тишину в саду нарушал лишь печальный перезвон тысяч камней, среди которых теперь, они знали, висели не только воспоминания, но и живые доказательства силы Бездны.