Глава восьмая. Герой, что так и не пришёл

Тронный зал, погружённый в вечерние, бутылочно-зелёные сумерки, встретил их тяжелым молчанием. Воздух, обычно напоенный ароматом полыни и влажного камня, теперь был густ от невысказанных вопросов и тревоги. Император Чан-Ёль сидел на своём чёрно-нефритовом троне, но поза его была не царственной, а усталой, будто он нёс на плечах всю тяжесть накренившегося острова. Рядом, на подушках, собрались немногие оставшиеся почтенные старцы, их лица в полумраке казались резными масками из старого дерева.

Именно в эту гнетущую тишину, словно зловещая птица, влетела весть, принесённая Скальдом. Он стоял в центре зала, его одежды пахли дымом чужих костров и гарью, а лицо под зелёным светом нефритовых ламп было пепельным.

— Левиафар не просто защищается, — его голос, хриплый от усталости, резал тишину. — Он нападает. Армада дирижаблей под знамёнами Гильдии «Повелителей Грозы» обрушилась на нейтральные торговые острова у юго-западной границы. Они не захватывают. Они уничтожают чужой Архипелаг и насильно отбирают ресурсы.

Он сделал паузу, переводя дух, и его взгляд, острый, как кристалл, упал на Мильферак, потом на Бёля.

— Я не приземлялся. Но даже с высоты, даже сквозь чад сражения... я почуял это. Ту же самую, сладковатую гниль, тот же озоновый смрад, что исходит от нашей раны. Это не просто человеческая жадность. Бездна дышит там. Она направляет их. Она даёт им силу.

В зале прокатился приглушённый ропот. Мильферак почувствовала, как у неё похолодели пальцы. Её взгляд метнулся к Бёлю, который стоял чуть поодаль, опираясь на колонну. Его лицо было бесстрастным, но в глазах, отражавших зелёный свет, бушевала буря. Он кивнул Скальду, подтверждая его догадку, и шагнул вперёд, чтобы сделать своё заявление.

И в этот момент Мильферак поймала его взгляд. Не словами, а всем существом, всей немой мольбой, что жила у неё в груди с того мгновения под Священной Вишней, она умоляла его: «Не говори. Не говори о том, что сказала она. Не говори о проклятии, о мёртвом теле, о живой душе.»

Бёль замер. Его взгляд скользнул по её лицу, по широко открытым, полным ужаса глазам. Он видел не просто страх разоблачения. Он видел страх перед тем, что она сама может собой представлять. И он, всегда прямой, честный до жестокости, в этот раз отступил. Не из трусости. Из милосердия.

— Мы узнали имя того, кто стоит за Бездной, — прозвучал его голос, твёрдый и ясный, отсекая путь к вопросам о деталях их путешествия. — Тот, кто направляет её голод, кто обратил энергию Сердцевин в оружие против нас и против самих людей Левиафара. Он называет себя Мастером. И мы должны найти его, пока он не поглотил всё, что осталось от нашего неба.

За несколько часов до этого, когда солнце лишь начинало клониться к краю мира, окрашивая Ханыль в оттенки увядающего мха и тёмного малахита, в небе над дворцом показалась одинокая, усталая фигура. Это был Чон-Хо, несущий на спине согбенную фигуру Скальда. Их посадка на главной площади не была торжественной. Она была стремительной и тревожной. Скальд почти скатился со спины дракона, его руки дрожали, а в глазах горел не свежий интерес исследователя, а старая, знакомая боль и ярость.

Едва войдя в покои императора, не дожидаясь формальностей, он выпалил свою весть. Он рассказал не о политике, а о запахе. О том, как, приближаясь к границам Левиафара, он почувствовал в воздухе, пропитанном дымом и озоном, тот самый сладковатый, гнилостный шлейф, что витал над умирающим третьим островом. Он видел, как дирижабли, отмеченные знаком скрещённых молний, методично, с холодной жестокостью, не оставляя ни шанса на переговоры, превращали в пыль поселения на нейтральных осколках. Это была не война за ресурсы. Это была санация. Охота. И за всем этим, как уверял Скальд, стояла знакомая, всепроникающая воля — воля Бездны, нашедшая себе новых, послушных слуг среди людей.

А днём ранее, под сенью умирающей Священной Вишни Кёнвон, мир сжался до размеров поляны, залитой странным, будто фильтрованным через толщу листвы, изумрудным светом. Воздух дрожал от тихой, древней силы. Дух Вишни, принявший облик девушки из переплетённых ветвей и мерцающих, как светлячки, лепестков, смотрела на Мильферак после долгого, пронизывающего молчания.

— Цена за ответ выше, чем я предполагала, дитя, — прозвучал её голос, похожий на шелест тысяч листьев. — Ибо в тебе заключено противоречие, которого я не встречала со времён Великого Раскола. Ты ищешь жизни... но что ищет жизнь в сосуде, который давно должен был опустеть?

Мильферак не поняла, но почувствовала лишь ледяной ужас, прошедшийся по спине. Бёль, прижавший руку к своей ране, которую дух лишь слегка затянул сиянием, нахмурился, готовый вступиться.

— Я всё равно хочу знать, — прошептала Мильферак, стиснув зубы. — Как остановить Бездну?

Дух Вишни, Кёнвон, склонила голову, и с неё осыпался дождь блёклых розовых лепестков.

— Ответ мой — в загадке, ибо прямое знание несёт гибель тому, кто не готов. Слушай: птица должна преодолеть ураган, а ящерица — зной. Мастер должен расстаться со своим творением. И только тогда два сердца застучат в унисон, и песнь неба смолкнет.

И, обернувшись, чтобы исчезнуть в стволе дерева, она бросила последние слова, обращённые только к Мильферак, тихие, как падение иголки с сосны:

— Ты носишь в себе эхо великой боли, дитя. И почему-то в мёртвом теле застыла живая душа. Это похоже на проклятье.

Мгновением ранее, когда ветвь с двумя уцелевшими цветками коснулась плеча Мильферак, а из переплетения корней и света возник дух Кёнвон, Бёль уже сделал шаг вперёд.

— Возьми мою силу, — сказал он, и его голос не дрогнул. — Мою жизнь, если надо. Будущее моего рода. Только дай нам знание.

Но дух, прекрасное и скорбное создание, лишь печально покачала головой, сотрясая воздух звоном невидимых колокольчиков.

— Твоя жертва благородна, сын неба, но твоя судьба сплетена иначе. Платить должна та, что задала вопрос. Та, что принесла к моим корням эхо двух сердец.

Мильферак, не раздумывая, кивнула. Страх был, но под ним — стальная решимость.

— Я согласна. На любой обмен.

— Тогда покажи мне своё сердце, — попросил дух. — Не физическое. То, что бьётся в глубине. Позволь мне заглянуть в окна твоей души.

Мильферак подняла взгляд и встретилась с глазами Кёнвон. Они были как две глубокие, лесные лужи, в которых отражалось вечное небо. В этот миг она почувствовала, как что-то внутри неё приоткрывается, как щель в двери. Это длилось одно дыхание. Потом дух вдруг отшатнулся, словно обжёгшись. Её лик, сплетённый из света, исказился от... ужаса? Изумления? Сожаления?

Их путь к Вишне прервался на обратной дороге. Из разлома в самой ткани неба, из клубящейся фиолетовой мглы Бездны, появился Всадник. Не человек, не дракон. Существо, сплетённое из теней, брони цвета окалины и холодного, нечеловеческого сознания. Его конь был похож на скелет, одетый в дым, а копыта высекали зелёные искры из пустоты.

— Отдайте то, что принадлежит Мастеру, — прозвучал голос, лишённый тембра, просто вибрация в воздухе. Он смотрел на кулон на груди Мильферак.

Бёль, не говоря ни слова, бросился вперёд. Бой был яростным и коротким. Молнии, высекаемые клинком Бёля, гасли, соприкасаясь с тьмой Всадника. Тот парировал удары с неестественной, машинной точностью. Один ловкий, мощный удар — и Бёль с глухим стоном отлетел к самому подножию Вишни, ударившись о её корни. Он пытался подняться, но его тело не слушалось, поражённое тем же чёрным, душащим сиянием, что и рана Чон-Хо.

Всадник направился к Мильферак. Она отступала, чувствуя, как нефрит и Сердцевина на её груди горят, пытаясь противостоять тьме. И тогда, не думая, действуя на инстинкте, она сорвала с шеи двойной кулон и, крикнув что-то невнятное, швырнула его навстречу тени. Камни вспыхнули ослепительным дуэтом света. Всадник взревел — звук, похожий на ломающийся металл, — и отступил в разлом, который тут же схлопнулся.

На земле, среди корней, лежали два потускневших, но целых камня. Мильферак, дрожа, подбежала к Бёлю. Он смотрел на неё, и в его глазах читалась не боль, а стыд.

— Прости... я слаб...

— Молчи, — перебила она его, обнимая за плечи и помогая сесть. Её голос дрожал, но был твёрдым. — Твоя жизнь, Чхве Бёль, не сравнится даже с сотней этих кристаллов. Ничто не сравнится.

Дорога к Священной Вишни, которую они нашли по смутным намёкам на картах и по тончайшему, едва уловимому для Бёля напеву ветра, была долгой. Мильферак летела на его спине, и на этот раз страх сменился сосредоточенным наблюдением. Бескрайнее небо, простиравшееся вокруг, было пустынным. Ни следов других архипелагов, ни огней, ни дыма. Только безмолвное, зелёное от далёких сияний, пространство.

— Тебе нравится Ханыль? — внезапно спросил Бёль, его мысленный голос был спокоен.

— Он... очень спокойный. Совсем не похож на Левиафар. Иногда думаю, — она замолчала, потом добавила тише, — если бы я завела здесь свой «Симург», жить было бы... проще.

— Почему ты вообще стала хранительницей книг? — поинтересовался он.

— Магазин достался мне от дедушки. Демиана. Я просто... продолжила дело. — Она помолчала. — Родителей я почти не помню. Отец... ушёл очень рано. Говорили, пропал без вести где-то на краю света. А детство... — её голос стал отстранённым, — оно какое-то смутное. Отрывки. Вспышки. Как страницы из книги, которую кто-то вырвал и разметал по ветру.

Бёль какое-то время молчал, лишь шелестел чешуёй, рассекая воздух.

— Тогда я поставлю себе новую задачу, — наконец сказал он, и в его тоне прозвучала лёгкая, почти неуловимая теплота. — Создать для Хозяйки «Симурга» здесь, в Ханыль, больше счастливых воспоминаний. Чтобы новые страницы затмили старые.

И не случайно он об этом говорил, ведь ранее, вернувшись в Ханыль после рассказа Бон Су, Бёль сразу же заявил о своём намерении.

— Нужно найти Священную Вишню. Если легенда правда, если корни держали всю землю... её состояние покажет нам правду. И, возможно, подскажет путь.

Мильферак, к всеобщему удивлению, поддержала его не колеблясь.

— В свитках есть намёки на её местоположение. На «оси, где сходятся четыре ветра». Я могу попробовать рассчитать.

Император Чан-Ёль сжал переносицу пальцами.

— Это безумие. Блуждания по пустошам, когда Бездна точит наш дом. Наши силы должны быть сосредоточены на защите!

— А если защита кроется не в стенах, а в понимании? — тихо, но настойчиво парировал Бёль. — Мы сражаемся со следствием, брат. Позволь мне найти причину. Хотя бы попробовать.

Чан-Ёль долго смотрел на него, потом на решительное лицо Мильферак, и в его взгляде боролись страх правителя и доверие брата. Наконец он тяжело кивнул.

— Ладно. Но быстро. И с предельной осторожностью.

В тот же момент Скальд, всё это время молчаливо изучавший карты Левиафара, поднял голову.

— Пока вы будете искать легенды, мне нужно увидеть реальность. Чон-Хо, если Император позволит, отвези меня к границам Левиафара. Я должен своими глазами увидеть, что там творят эти «Повелители Грозы». Воздух там... пахнет знакомой бедой.

Об этом и сказал почтенный Бон Су вошёл в зал, опираясь на посох из полированного оленьего рога. Его рога, цвета слоновой кости, были покрыты тончайшей сетью трещин, как древний фарфор, а глаза, тускло-золотые, смотрели сквозь время. Он выслушал пересказ сказок о соловье и ящерице, и его морщинистое лицо озарилось смутным воспоминанием.

— Мой дед, чьи годы почти касались рассвета нашей изоляции, рассказывал, — заговорил он, и его голос был похож на скрип вековых деревьев, — что да, была такая страна. Великий Восток. Не просто острова, а единая земля, парящая на корнях Священной Вишни. Её крона была небом для одних народов, а корни — землёй для других. Каждый год она цвела разными цветами, и каждое цветение означало благополучие одного из народов. Но однажды... одна из ветвей перестала цвести. И тогда пропал целый народ драконов-хранителей горных пиков. Потом ещё одна ветвь... и ещё. Корни слабели. Народы, видя это, в страхе и печали, отсекали свои куски земли, уносили их в разные стороны, чтобы спасти хоть что-то. А Вишня... Вишня осталась там, в сердце пустоты, медленно умирая от одиночества и потери связи.

На низком столе из нефрита перед братьями Чхве и Скальдом Мильферак разложила несколько свитков. Один был из Храма Ханыль, другой — из её собственной находки в Фродгарде, третий — копия, сделанная Скальдом со стены в Разломе.

— Смотрите, — её палец скользил по строкам. — Здесь, в восточном мифе: «Ящерица Солнечного Камня поползла к Городу, но палящее светило иссушило её путь». А здесь, в западной хронике: «Соловей, нёсший в клюве зёрнышко света, был задержан свирепой бурей». Оба не достигли цели. Оба не принесли то, что должно было спасти «Золотой Город». И в обоих случаях упоминается герой, который должен был соединить «Сердце Неба» с «Сердцем Земли».

Чан-Ёль, до этого внимательно слушавший, вдруг выпрямился. Его взгляд стал острым.

— Соединить... — он пробормотал. — Бон Су. Позовите Бон Су. Если кто и помнит самые древние предания, так это он.

Этого стоило ожидать, ведь вечер в Ханыль был не просто временем суток. Это было состояние мира. Солнце, скрываясь за краем самого дальнего острова, окрашивало небо в глубокие, бархатистые оттенки — цвет хвои в сумерках, цвет морской пучины под луной, цвет молодого винограда. Воздух становился прохладным и звонким, наполняясь ароматом ночных цветов, распускавшихся в садах, и далёким, чистым звоном храмовых колокольчиков.

В личных покоях императора, где вместо стен были живые ширмы из бамбука, а с потолка струился мягкий свет светлячков в хрустальных шарах, собрались те, кому доверяли судьбу уцелевшего. Мильферак, с лёгкой дрожью в руках, но с твёрдым взглядом, развернула перед Чан-Ёлем, Чхве Бёлем и Скальдом свои заметки.

— Я нашла кое-что важное. То, что связывает наши миры не просто легендами о падении, а самой их основой. И Западная, и Восточная цивилизации взлетели не просто так. Их подняли в небо «сердца». У нас — Сердцевины, сгустки энергии земли. У вас — нефриты, кристаллизованная воля неба. Но в самых древних текстах говорится, что изначально это были два полюса одной силы. Два сердца одного мира. И когда их разделили... мир раскололся.

Она вздохнула, ощущая тяжесть этого откровения.

— Скальд, покажи им свитки про героя. Того, кто так и не пришёл.