Я предпочитаю пионы

На утро у моей кровати стоял букет. Белые розы в прозрачной вазе. Настоящие, свежие, пахнущие улицей, а не этим проклятым больничным воздухом.

Соседка по палате тихо хмыкнула:

— Ну всё, теперь ты точно его.

Я подняла взгляд.
— Это просто цветы.

— Здесь цветы просто так не появляются, — сказала она и снова уткнулась в журнал.

Я схватила букет и вынесла его в коридор. Ближайший санитар поднял глаза и сразу встал.

— Передай своему хозяину, что я не в его кукольном домике, — сказала я и сунула ему в руки цветы.

Санитар растерянно улыбнулся:
— Том Каулитц велел поставить именно вам. Лучше... примите.

— Я сказала — нет.

Я уже хотела уйти, но остановилась.
— И ещё... — я посмотрела прямо в глаза санитару. — Скажи ему, что я предпочитаю пионы.

Санитар моргнул, будто не понял, а потом кивнул.

Я развернулась и пошла к столовой. Все взгляды ловили меня, как сети. И вдруг стало ясно: каждый уже знает, от кого были цветы.
Я развернулась и пошла к столовой. Но было поздно: все взгляды ловили меня, как сети. Я сразу поняла — каждый уже знает, от кого были цветы.

На завтраке мне дали не овсянку, а тёплые сырники. Все заметили.

— Я не просила это, — сказала я медсестре.

— Это распоряжение, — ответила та коротко.

В животе похолодело.

Он сидел за соседним столом, пил кофе из керамической чашки, хотя всем остальным наливали компот в пластиковые стаканы. Встретил мой взгляд и кивнул, будто между нами уже была договорённость.

— Перестань, — сказала я, подходя. — Я не твоя девочка.

— Я и не говорю, что ты моя девочка, — ответил он. — Ты — больше.

— Я тебе не принадлежу.

— А кто сказал про принадлежность? — он чуть улыбнулся. — Ты — моя ответственность. Это другое.

Я сжала кулаки.
— Тогда оставь меня в покое.

— Нет... маленькая, — сказал он.

— Не называй меня так. — сказала я и быстро направилась в палату чуствуя его ухмылку и взгляд который проедал меня насквозь. Я думала, что в палате будет пусто, что смогу хоть немного отдохнуть от чужих взглядов. Но когда открыла дверь — застыла.

На моей тумбочке стояла новая ваза. В ней — огромный пышный букет пионов. Розовых, нежных, пахнущих улицей и дождём. Но посреди этого розового моря выделялось одно чужое пятно — белая роза. Ослепительно белая.

Соседка подняла голову, хмыкнула.
— Он умеет угождать.

Я шагнула ближе, почувствовала сладкий аромат. И этот одиночный запах розы пробивал всё остальное, как чужая нота в мелодии.

— Он издевается, — прошептала я.

— Или напоминает, — пожала плечами соседка. — Чтобы ты не забыла, кто здесь главный.

В этот момент я услышала знакомый шаг за дверью. Он появился, будто ждал моей реакции.

— Ты сказала, что любишь пионы, — произнёс Том спокойно. — Я запомнил.

— Но я не просила тебя их приносить... — я показала на белую розу среди пионов. — Зачем?

Он чуть усмехнулся.
— Чтобы ты знала: даже в твоём выборе всегда есть часть меня.

Я почувствовала, как кровь в жилах застыла. Хотелось швырнуть вазу в стену. Но руки дрожали, и я только сильнее сжала кулаки.

— Ты больной, — выдохнула я.

Он подошёл ближе, взгляд тяжёлый, цепкий.
— Нет. Просто честный. Ты можешь ненавидеть меня за розу, но пионы всё равно будут твоими.

Я отвернулась, но аромат белой розы всё равно перебивал всё остальное. Том вышел из палаты. Через пару минут меня вызвал директор. Кабинет тот же: дерево, дипломы, мягкий свет.

— Анджелика, — сказал он, — вы должны понимать, что ваши отношения с Томом Каулитцем — особые.

— Какие отношения? — я нахмурилась.

— Это уже обсуждают. Персонал считает, что вы... близки.

— Мы не близки! — резко сказала я.

— Тогда постарайтесь не провоцировать, — мягко произнёс директор. — И не отвергать его публично. Вы понимаете, что это может осложнить вашу терапию.

— Это не терапия, — сказала я. — Это спектакль.

— Спектакль — иногда лучший метод лечения, — ответил директор.

Я вышла, захлопнув дверь.

Вечером я нашла у себя на тумбочке коробочку. Внутри лежал тонкий браслет с серебряной цепочкой.

Я взяла его в руки, почувствовала прохладу металла и сразу отбросила на кровать.

— Даже не думай, — сказала я в пустоту. — Я не кукла.

— Тогда носи как напоминание, — его голос прозвучал из коридора. — Что ты живая.

— Убери это, — вздрогнула я.

— Поздно. Теперь все знают, что ты моя, — сказал он.

И правда, дверь была приоткрыта. Медсестра проходила мимо и скользнула взглядом на коробочку.

Я почувствовала, как кольцо невидимой цепи затянулось. Теперь каждый будет думать, что я принадлежу ему.

Ночью он снова пришёл. Не стучал, не говорил. Просто сел у двери. Я слышала его дыхание, ровное, тихое, будто он спал.

Я перевернулась на другой бок и сказала тихо:
— Том, перестань.

Долгая пауза. Потом тихий щелчок карты. Дверь открылась. Он вошёл без спешки, как будто это была его палата.

— Перестать что? — спросил он.

— Всё, — сказала я. — Следить. Дарить. Решать. Делать вид, что это любовь.

Он сел на край моей кровати. Смотрел спокойно.

— А что ты хочешь вместо этого? — спросил он.

— Ничего, — ответила я. — Я хочу пустоту. Я хочу тишину. Без тебя.

— Тишина тебя убьёт, — сказал он. — Ты боишься её сильнее, чем меня.

— Может быть, — призналась я. — Но тишина хотя бы честная.

Он чуть улыбнулся.
— Ты сама честная только наполовину. Ты ненавидишь меня, и это правда. Но ещё правда, что если завтра меня здесь не будет, ты будешь искать мой голос в коридоре.

Я отвернулась.
— Мне противно, что ты так уверен.

— Я не уверен, — сказал он. — Я просто знаю.

Некоторое время мы молчали. Слышно было только, как капает кран в ванной.

— Том... — сказала я тихо. — Ты меня ломаешь.

— Нет, — он наклонился ближе. — Я тебя собираю. Просто детали будут другие.

Я хотела ответить, но слова застряли в горле. Слишком много эмоций, слишком мало сил.

Он осторожно поправил одеяло, натянул его выше.

— Спи, — сказал он. — Утром ты снова будешь злиться. А злость тебе идёт.

— Не трогай меня, — прошептала я.

— Я уже тронул, — сказал он. — Не руками. Сильнее.

Он поднялся, выключил свет и вышел, оставив дверь приоткрытой.

Я лежала с открытыми глазами и думала, самое страшное — что он прав. Я уже жду его шагов. Я должна выбраться.. эта фраза давила мне на голову несколько минут и я резко встала. Я шла по больнице босиком. Пол холодный, белый свет резал глаза. Двери все открыты, но внутри — пусто. Ни людей, ни голосов. Только капельницы, шнуры и брошенные халаты.

Каждый шаг звучал слишком громко. Вдруг за спиной быстрые шаги. Я обернулась — никого. Но потом появилась тень. Сначала длинная, распластанная по стене, потом она собиралась в силуэт.

— Анджелика, — сказал голос из тьмы. — Ты моя.

Я бросилась бежать. Двери хлопали, стены сжимались, потолок давил вниз. В конце коридора была дверь наружу. Я тянула ручку — а она не открывалась. За спиной уже дыхание. Он.
Я закричала.
Я резко села в кровати. Сердце колотилось так, будто я и правда бежала. Рубашка прилипла к коже. Воздуха не хватало. Глаза наполнились слезами.

В палате было тихо. Соседка спала, повернувшись к стене.

Я встала, босиком подошла к двери, открыла её. Хотелось хоть немного воздуха. Хоть какой-то тишины, кроме этой удушающей.

Коридор был тёмный. Я попробовала включить свет — аварийные лампы на потолке не горели. Только луна через окна и мигающие огоньки от камер. Больница без света казалась другой — не местом лечения, а чем-то заброшенным, мёртвым.

Я шагнула вперёд. Пахло металлом и чем-то кислым, как от старых батарей.

И тогда в темноте что-то зашевелилось.

Фигура. Высокая. Слишком узнаваемая.

— Том? — мой голос сорвался, я вытерла слёзы.

Фигура шагнула ближе.

— Не подходи, — выдохнула я.

Сердце ухнуло в пятки. После сна это казалось продолжением кошмара. Я прижалась к стене, холод плитки обжёг спину.

— Я не сплю? — прошептала я. — Это реальность?..

— Что ты делаешь в коридоре? — спросил он своим тихим, спокойным голосом.

— Мне приснилось... — я сглотнула. — Что я бегу от тебя... а ты всё равно находишь.

Я закрыла лицо ладонями и заплакала снова.

Он подошёл ближе, но не коснулся. Только сказал мягко:
— Ты не обязана бежать. Я всё равно рядом.

— В этом и есть самое ужасное чуство, — прошептала я. — И где свет? Почему его нет?

— Генератор упал, — спокойно ответил он. — В такие часы всё отключают. Но вернётся.

— Но ведь это же больница... — мой голос дрогнул. — Здесь не должно быть так темно.

— Это мой дом, — сказал он. — И я знаю, как он дышит. Даже в темноте.

Он посмотрел на меня прямо.
— Дыши со мной. Один вдох. Второй. Всё. Никто тебя не тронет.

Я слушала его и, сама не заметив, стала дышать чуть ровнее. Слёзы всё ещё текли, но сердце билось не так яростно.

— Молодец, — сказал он. — Пойдём. Я провожу тебя до палаты.

Он шёл рядом — шаг в шаг, будто его присутствие было фонарём в этой тьме.

В палате он аккуратно поправил одеяло, когда я легла, и сказал:
— Спи. Утром свет снова будет.

— А если нет? — спросила я дрожащим голосом.

— Тогда я зажгу его сам, — ответил он.

И сел рядом, словно и правда собирался ждать всю ночь.

Через какое-то время я уснула. А он так и сидел на моей кровати.