Мой выбор

«Том»

Она снова кричала во сне.
Я слышал её голос сквозь стены — он резал, как нож, потому что был слишком настоящим. Никто из других пациентов так не кричит, они стонут, плачут, но не борются. А она борется даже там, где нет выхода.
Каждую ночь она бежит от меня, но каждый раз я держу её. Даже если это только в её голове — я всё равно рядом. Я запоминаю каждое её слово во сне, каждую дрожь в голосе.
Она думает, что боится меня. Но на самом деле она боится падения. И поэтому ищет мои руки, даже когда отталкивает их.
Анджелика ещё не понимает, но её сны — мой ключ.
Я слышу её крик раньше, чем срабатывает охрана. И прихожу первым. Потому что никто другой не должен видеть её такой — разорванной страхом. Никто, кроме меня.

Я спустился на этаж ниже. Директор ждал у двери, как всегда — слишком вежливый, слишком мягкий.

— Господин Каулитц, — он склонил голову. — Мы сделали всё, как вы просили.

— Нет, — сказал я. — Вы сделали так, как вам удобнее. Я просил держать её на втором этаже, под присмотром. Как по вашему она оказалась в совсем другом блоке?

Директор побледнел.
— Это был сбой системы...

— Сбоев не бывает, — перебил я. — Есть халатность.

Я сел в его кресло. Да, в его собственном кабинете. Он не возразил.

— Уберите тех, кто дежурил ночью, — сказал я. — Персонал должен помнить, что моя семья платит им не за ошибки.

Директор кивнул.
— Будет сделано.

Я посмотрел на часы.
— У вас десять минут, чтобы всё исправить. Если не успеете — их просто не будет.

Он сглотнул и выбежал из кабинета.

Телефон завибрировал в кармане. Я принял вызов. Голос отца был низким, сухим, таким же, как у меня.

— Том.

— Да.

— Я слышал, ты задержался в клинике.

— Здесь есть то, что важно для меня, — ответил я. — Или, если быть точнее, кто.

— Девушка? — отец усмехнулся. — Ты тратишь слишком много времени на лишних людей.

— Она не лишняя.

Пауза. Потом его голос стал серьёзнее.
— Ты понимаешь, что это значит?

— Конечно. Я беру ответственность.

— Тогда помни: ошибки будут стоить дороже, чем ты думаешь.

— Я не ошибаюсь, — сказал я холодно. — Никогда.

Я отключил звонок и положил телефон на стол.

Никто не верит, что я могу быть пациентом. И они правы. Я здесь не лечусь. Я здесь наблюдаю. Контролирую. Управляю.
А она? Она пока думает, что сможет сбежать.
Пусть думает. Я закрыл дверь кабинета и на минуту позволил себе тишину. Она здесь — густая, тяжёлая, как дым. В ней слышно всё: скрип кожи кресла, тиканье часов, собственное дыхание. И где-то внутри этой тишины — её голос. Анджелика. Даже когда её нет рядом, она говорит со мной. Или я с ней. Разницы уже нет.
Не прошло и минуты, как дверь кабинета распахнулась. Вошёл Билл. Не постучал, как всегда. Мой брат. Моё зеркало, но со своими трещинами.

— Ты с ума сходишь, — сказал он, не садясь. — Там, снаружи, война. Вито двигает людей в наши районы, Алексей и его люди начинают шептаться, что ты потерял хватку. А ты сидишь здесь. Ради неё?

Я спокойно посмотрел на него.
— Ради нас.

— Не ври мне, Том, — Билл шагнул ближе. — Ты держишь её так, будто без неё рухнешь.

— Может, так и есть, — я пожал плечами. — Но ты не понимаешь. Она — не слабость. Она — оружие.

— Ты всегда так говоришь, когда привязываешься, — Билл усмехнулся зло. — А потом либо она умирает, либо ты рушишь всё вокруг.

Я встал. Между нами была всего пара шагов, и напряжение свистело в воздухе.
— Билл, — сказал я ровно. — Я знаю, что делаю.

— А я знаю, что ты играешь в опасную игру, — его голос стал тише. — Она не из нашего мира. Она — девчонка, которая боится собственных снов.

— И именно поэтому она моя, — ответил я. — Её страх держит её здесь. А мой страх — держит меня с ней.

Билл замолчал. Потом сказал:
— Ладно. Но когда начнутся перестрелки — и они начнутся — твои белые стены не спасут ни тебя, ни её.

Я усмехнулся.
— Тогда мы сделаем так, чтобы стены стали оружием.

Он покачал головой и вышел, громко хлопнув дверью.
Я снова остался один. Но это одиночество было иллюзорным. Потому что я всё равно чувствовал её дыхание, её сны, её ненависть.
И этого мне было достаточно.
Кабинет директора был слишком маленьким для меня. Белые стены, дипломы в рамках, запах кофе — всё это напоминало игрушечный домик, где врачи делают вид, что управляют. На самом деле они всего лишь пешки.
Война.
Это слово висело у меня в голове, как раскалённое железо. Итальянцы двигаются слишком быстро, а Русские слишком шумят. Они играют в то, что делят город, но город уже давно принадлежит мне. Проблема только в том, что каждый новый «дон» считает своим долгом проверить эту истину.

«Север» — так называли Алексея Волкова, главу русской мафии. Холодный, как лёд, злой, как зверь. У него люди, готовые стрелять без команды. Вито Моретти — другой тип. Старый, хитрый, улыбается даже, когда подписывает смертный приговор.
Но я знал, эта война затянется. Отец не вмешивался, наблюдал издалека. «Ты должен сам держать этот город» — так говорил он. Но теперь когда я был здесь, в стенах клиники, это было еще легче. Никто не думает, что больничная палата может быть штабом.
Анджелика. Она не должна была оказаться в его игре, но теперь он не мог позволить, чтобы её коснулась эта грязь. Война — это кровь. Она не должна запачкаться. Никогда.
Он сжал кулак.
Если Север или Моретти тронут хотя бы воздух вокруг неё — они исчезнут.

«Анджелика»

Я сидела в садике у окна, в больничном коридоре, облокотившись на подоконник. Иногда туда приносили цветы в горшках, и хоть они были чужими, они напоминали о том, что за стенами существует жизнь.

Я листала какую-то книгу из библиотеки клиники. Не запоминала ни слова. Мысли всё время возвращались к нему. Том — как вирус. Он везде — в еде, в стенах, в снах.

— Ты тоже любишь притворяться занятой? — раздался голос, вырывающий меня из навязчивых мыслей.

Я подняла глаза. Парень. Высокий, с тёмными волосами, острыми скулами, пирсингом и татуировками, на нем не было пижамы, только черные джинсы, майка и черная косуха. Длинные пальцы, накрашенные черными тенями глаза. Он выглядел как-то иначе — расслабленно, свободно, будто эти стены его не касались. Но лицо.... жутко напоминало Тома.. Том.. Он даже здесь, мне надо его забыть, это всего лишь в моей голове.

— Ты кто? — спросила я настороженно.

Он улыбнулся уголком губ.
— Билл... Просто Билл, а как тебя зовут?

— Зачем тебе? — я прищурилась.

— Просто хочу знать имя девушки, которая сидит у окна и делает вид, что читает скучную бумажку, — спокойно ответил он.

Я замялась, потом всё же сказала:
— Анджелика.

— Красивое имя, — улыбнулся он.

Он сел рядом, не слишком близко, но и не так, чтобы казалось, что боится. И эта простота насторожила меня даже больше, чем если бы он пытался быть слишком дружелюбным.

— Ты не похож на пациента, — сказала я, наблюдая за ним.

— А ты похожа? — улыбнулся он чуть шире.

Я не удержалась и хмыкнула. Первый раз за долгое время рядом с кем-то это вышло естественно.

— Знаешь, — продолжил он, — у тебя глаза такие, что сразу ясно, тебе тут не нравится.

Я опустила взгляд.
— Здесь всем не особо нравится.

— Разница в том, что не у всех это так читается, — сказал он мягко. — А у тебя видно сразу.

Он говорил спокойно, без давления. Просто констатировал, и почему-то от этого было легче дышать.

— Ты странный, — сказала я.

— Возможно, — усмехнулся он. — Но странные лучше понимают друг друга.

Мы замолчали. И тишина не была тяжёлой. Напротив — будто впервые за долгое время она была настоящей, без чужих приказов и взглядов. Через несколько минут я вернулась в палату с таким странным ощущением, будто впервые за долгое время дышала свежим воздухом. Хотя вокруг всё то же самое — белые стены, серые простыни, запах антисептика. Но после разговора с ним... с Биллом... внутри было теплее. Он казался другим. Не как пациенты, не как врачи. Просто нормальный человек. Он не пытался меня контролировать, не задавал слишком много вопросов, просто улыбался и слушал. Мне даже показалось, что я могу ему верить. Глупо, конечно. Здесь нельзя никому доверять.

Я села на кровать и сжала пальцы в кулаки. Сказать ли Тому?

В голове вспыхнула его реакция. Этот холодный взгляд. Он бы спросил: «Кто он? Зачем он тебе?» И, наверное, сделал бы так, что Билла я больше никогда не увижу. А я... я не хочу. Не хочу терять ещё одно нормальное ощущение. Пусть маленькое, пусть хрупкое, но моё.

«Скажи ему», — шепчет голос в голове. Будь честной. Но честность здесь — как верёвка на шее. Нет. Я не скажу. Это будет моим секретом. Моим крошечным куском свободы.
Я не должна ему ничего говорить, он для меня никто!
Хотя бы в этот раз это будет мой выбор.