Глава 15

Настоящее. Тюрьма округа Саффолк. День 89.

В последнюю ночь Гул исчез.

Это случилось в 03:00 ночи. Коул лежал на спине, глядя в темноту, и вдруг понял, что тишина имеет вес. Она навалилась на него, как бетонная плита. Турбина в голове выключилась. Осы сдохли.
Осталась только кристальная, ледяная ясность.

Завтра суд.
Завтра прокурор включит экран.
Завтра мать увидит видео.
Завтра мир узнает, что Коул Мэддокс — не герой, не звезда, а бешеная собака, которая загрызла собственного брата.

Коул сел.
В камере было холодно. Но это был хороший холод. Чистый.
Он посмотрел в угол.
Там сидели они.
Отец — на корточках, курил призрачную сигарету.
Маркус — прислонившись к стене, скрестив руки на груди.

Они больше не говорили. Они ждали.
Они смотрели на него с тем спокойным терпением, с которым зрители в Колизее смотрят на гладиатора, который вот-вот получит удар милосердия.

— Пора? — спросил Коул в пустоту.

Отец медленно кивнул. В его глазах впервые за двадцать четыре года не было разочарования.
Маркус опустил голову. Он выглядел усталым.

Коул встал.
Он двигался медленно, экономно. Каждое движение было выверено.
Он снял простыню с матраса.
Ткань была серой, жесткой, пахла хлоркой и чужими телами.
Он начал рвать её на полосы.
Тррррр.
Звук разрываемой ткани был громким в тишине. Охранник в коридоре не услышал. Или сделал вид, что не услышал. В этом блоке люди часто рвали простыни. Иногда, чтобы заткнуть сквозняк. Иногда, чтобы заткнуть жизнь.

Коул скрутил полосы в жгут. Намочил их в раковине. Вода сделает ткань крепче. Как сухожилия.
Он подошел к решетке вентиляции под потолком. Она была высоко, но для Коула это не проблема.
Он просунул ткань в ячейку решетки. Завязал узел.
Морской узел. Крепкий. Надежный.

Потом он подошел к столу.
Бумаги не было. Ручки не было (запрещенка).
Но у него был кусок грифеля, который он выковырял из стены неделю назад. И был обрывок газеты, в которую заворачивали хлеб.

Он разгладил бумагу на столе.
Что написать?
«Я не виновен»? Ложь. Он видел видео в своей голове.
«Прости, мама»? Слишком мало.
«Я люблю тебя, Марк»? Слишком поздно.

Он написал два слова.
Кривыми, серыми буквами, которые едва читались на газетной бумаге.

Я ПОМНЮ.

Это была его исповедь. И его приговор.
Он помнил (как ему казалось) выстрелы. Он помнил кровь. Он принимал это.

Коул положил бумажку на стол. Прижал её куском мыла, чтобы не улетела от сквозняка.

Он подошел к центру камеры.
Подтянул табурет к стене.
Встал на него.