Там, где плачут Ивы
«Все волнения, всю печаль
Твоего смятенного сердца
Гибкой иве отдай»
- Басё.
Этой ночью деревня была совсем не похожа на себя. Вся жизнь сжалась в страхе перед чем-то невидимым, забилась в углы и боялась выходить. По округе шастали многочисленные патрули, выискивая беглецов и тех, кто нарушал запрет на выход из дома. Пройти нельзя – их сразу поймают.
Макото сидел на траве, наблюдая за своим домом в просвет между деревьями, и ждал Аканэ. Она могла узнать больше, ей хватало на это сил. Ему – нет. До этого он не думал о том, что делает. И сейчас не хотел думать. Он не знал, любит ли её до сих пор. Не должен. Все уверены, что не должен. Но даже если и так – пусть он ненавидит свою жену, оказавшуюся демоном. А как же Айко? Что насчёт его дочери? Нужно её спасти, это всё, что он мог сказать. О государстве, о своём предательстве, о Военачальнике Норайо – ничего. Будто бы не о чем думать.
Скоро утро, он не мог никак собраться, прийти в себя. В голове хаос, множество сомнений и только одна уверенность – он возненавидит себя, если потеряет дочь. Перед глазами – её смерть, главный страх, который невозможно оттолкнуть. Он без конца перед глазами.
Аканэ вернулась очень скоро. В темноте нельзя было разглядеть её лицо, но Макото знал, что ничего хорошего не происходит. Она ничего не сказала – взяла мужа за руку и повела, тот смиренно молчал, готовый ко всему.
Вступили в деревню. Тишина, только ветер, шелест близких деревьев и какой-то отдалённый невнятный гул. И, почему-то, никого. Всю стражу будто сожрала окружающая темень, предвещая нечто страшное, непоправимое. Макото осматривал округу и вдруг понял – жителей тоже нет. В домах ни одного человека, на улицах всё будто замерло. Чувство, будто все сбежали.
– Где все? – спросил Макото, продолжая держать за руку не останавливающуюся Аканэ. Она молчала. Шаги её становились всё твёрже, рука сжималась всё сильнее. Только сейчас он понял, как ей страшно, и проникся её страхом. В какой-то момент она произнесла голосом, ничем не напоминающим человеческий.
– Казнь. – Прошипела Аканэ.
Ещё несколько шагов в тишине, первые проблески света. Солнце уже вставало над ближайшей горой, вспыхивали зарницы, алые-алые, готовые принять с минуты на минуту пролитую кровь. Молчание вмиг разорвали люди, готовые увидеть чужую смерть. Множество голосов, сливающихся в один невнятный пустой шум.
На главной улице собрались все жители деревни. Они собрались вокруг кучки солдат, которые стояли строем около экзекуционных ковров. Макото не видел, что там происходит, хоть и догадывался, а Акане видела, слышала, чувствовала всё. Айко, её малышку, вели в центр круга и собирались убить.
И во главе казни – Норайо.
– Ненавижу... – произнесла Аканэ, отпустила руку Макото и побежала. Военачальник произносил приговор перед всеми жителями деревни, неминуемым роком возвышаясь над маленькой девочкой. Айко сидела на коленях, крепко прижав к дрожащей от плача груди деревянную фигурку лисы. Волосы свалялись, прилипли к лицу и плечам. Она звала родителей. Шептала, что хочет жить. Не понимала, почему именно ее нужно убить. Её трясло, несколько раз до этого она падала в обморок от страха. Она боялась, боялась больше не увидеть родителей, не увидеть озера, солнца и леса, боялась лишиться жизни. Всё это Аканэ чувствовала ещё острее, не могла перестать рыдать.
Норайо зачитал приговор и приказал сам себе привести казнь в исполнение. Из ножен медленно, с холодным, рвущим нервы тихим шелестом показывается клинок. Аканэ ворвалась в толпу, расталкивая жителей, не дававших ей пройти. Люди отлетали на несколько метров, падали друг на друга, создавая ещё большую давку. Лишь некоторые солдаты заметили это и, когда военачальник только занёс катану для удара, успели только двинуться. Сталь описала дугу, справа налево мелькнула, свистнув, и опустилась на песок вместе с головой маленькой девочки. Из тела не успела политься кровь. Палач был изрублен на куски в тот же миг, когда первая капля упала на землю. Аканэ, принявшая свой демонический облик, подбежала к дочери и обхватила бездыханное, пропитанное красной влагой тельце. Из маленьких безвольно повисших ручек выпала деревянная лисица. Вопль раздался над деревней.
Некоторые солдаты, успевшие достаточно близко подобраться к демону, выронили своё оружие и схватились за головы. Брызнула кровь – из их ушей, глаз, ноздрей, рта. В следующее мгновение они бились в агонии, медленно умирая от разорванных изнутри голов. Остальные, умудрившиеся уцелеть, переступали через бившихся в судорогах сослуживцев и были полны решимости убить кицунэ. Они ничего не сделали. Ступили шаг и умерли, став бездыханными трупами, разрубленными на бесформенные, обезображенные, пропитанные красной влагой обрывки.
Аканэ буйствовала. Её нельзя было привести в чувства. Гнев, с которым она мирилась, который заглушала, вырвался, раскрошил всю человечность и вверг её в яростное безумие. Люди умирали один за одним, будь то солдаты или простые жители. В её глазах любой человек превратился в зверя, недостойного жить.
Оскверненная людской кровью, полная гнева, безумная, она превратилась в ногицунэ. Больше не дух. Только демон, жаждущий мести. Хвосты затвердели и превратились в чёрную, поглощающую свет сталь, способную разрубить что угодно и убить кого угодно. Глаза от боли, душевной и телесной, налились кровью.
Место казни быстро превратилось в кроваво-мясное месиво. Совершенно невинные жители покидали этот мир один за другим, падая жертвами злобы своих собратьев. Многие в последнее мгновение жизни успевали подумать: «Вот оно, последствие нашей глупости».
Макото видел всё это и, как ни старался бежать как можно быстрее, как ни взывал, не рвал голос в попытке достучаться до Аканэ, не мог никого спасти. Соседи, друзья, дети, женщины и старики погибали, а он ничего не мог сделать.
– АКАНЭ!!! – кричал он, но его не слышали.
Кто-то пытался бежать, но его тут же настигали пущенные из хвостов стальные иглы, превращавшие свою жертву в чёрную пыль. Смерть, смерть, тут и там смерть. Все умерли. Макото уже не бежал. Он не успел ничего сделать, да и всё равно не смог бы. Он шёл, едва волоча ноги, не в состоянии даже заплакать, готовый сделать то, что нужно.
Убив всех жителей до единого, Аканэ вернулась к телу своей дочери и горько завыла. Она рухнула на колени и стала рвать собственную плоть острыми, облитыми чужой кровью когтями. Лицо, шея, грудь, живот покрывались бороздами, из которых не текла кровь. Ей хотелось умереть, убить себя, поскорее встретиться на том свете со своей дочерью. Но навредить себе ногицунэ не может. И обычное оружие не способно её убить.
Когда-то бабушка рассказывала Макото, ещё ребёнку, что ногицуне, лесной дух, познавший человеческий гнев. Дух, которого может убить только тот, кто заставил его почувствовать любовь. Он вытащил из ножен вакидзаси и подошёл со спины к Аканэ. Клинок одним резким движением, без звука, впился в тело и вошёл в него по самую рукоять. Аканэ рухнула на землю, забилась в агонии, Макото прижал её сверху бил клинком, вонзал его раз за разом, кровь летела ему в лицо. Аканэ кричала, билась, пытаясь скинуть с себя мужа, но с каждым рывком теряла силы. Вакидзаси опустился в последний раз и ногицунэ затихла.
Всё было кончено.
Солнце высоко поднялось над горой, осветив весь сотворённый ад. Макото не вставая, огляделся. Столько ужаса, столько страха, столько смерти... Во всём этом нет, и не было никакой чести. Ничего человеческого. Такой конец – кошмар наяву, и от него никуда нельзя будет деться. Вспомнилась старая бабушкина мелодия, которой та пугала юного Макото, и тихий, басистый, дрожащий голос разносился, касаясь ветвей плачущих ив.
«Тебе, королева,осанну пою,
Твоим четырем клинкам.
Тобой ослеплен я в последнем бою,
Гибель принесшая нам.
Лишь мельком я видел мельканье мечей,
Редивших наши ряды.
Я видел.
Я понял.
И стал я ничей...
С тобою иду "на ты".
Княгиня-нагиня, я только один,
И рук у меня лишь две,
Но всем я клянусь, в оба гляди,
Жди в гости меня — к себе»
Клинок в трясущихся руках опустился и вонзился в живот Макото. Одним резким движением он рванул его вниз и рухнул к телам жены и дочери замертво.
Солнце грело землю, бросало на осиротевшие дома грустные тени. Деревня и вся долина неизбежно погрузились в тишину. Больше никому ничего не расскажут старики,
а дети не пойдут туда,
где все еще плачут ивы.