23. Монстр
Монстры не играют по правилам. Мы их меняем по ходу игры.
Она лежала на ринге, растрёпанная, с моей кровью на щеке и моими укусами на шее. Смотрела на меня так, будто я вот-вот открою ей все тайны этого мира. Будто я — не чудовище, а долгожданный ответ на все её вопросы.
Бедная, наивная Бусинка.
— Ты обещал мне ответ, — сказала она, и в её голосе не осталось мольбы. Только холодное требование. Она всё ещё думает, что если я трахну её достаточно хорошо, то расколюсь, как орех.
Она ошибается.
— Обещал, — ответил я, глядя в потолок, теряющийся в темноте. Unus. Duo. Tres. Считаю не потому, что злюсь. А потому что её взгляд разжигает мою кожу изнутри.
— Кто убил мою бабушку?
Тишина.
Я чувствовал, как она напряжена — каждая мышца, каждый её нерв. Она ждала и дрожала от этого ожидания, хотя старалась не показывать. Я мог бы выложить все козыри на этот грязный пол.
И потерять её.
Потому что правда не освобождает, Бусинка. Правда уничтожает. Она перестанет меня ненавидеть — а без ненависти между нами останется только пустота. Она перестанет возвращаться. А без неё я просто кусок мяса, который бьёт других за деньги и ждёт, когда кто-нибудь прикончит меня.
— Ты готова услышать? — спрашиваю я, хотя ответ знаю заранее.
— Я не пришла бы сюда, если бы не была готова, — отрезала она.
Я медленно поворачиваю голову. Смотрю на неё. На влажные волосы, прилипшие к вискам. На раздутые ноздри — она дышит часто, как загнанный зверь, который всё ещё надеется перегрызть горло охотнику. На губу, прокущенную до крови.
Я протянул руку и провёл большим пальцем по её нижней губе, стирая каплю. Она не отдёрнулась. Только смотрела — требовательно, голодно, выжидающе.
— Твоя бабушка умерла не своей смертью, — говорю я, смакуя каждое слово.
— Знаю.
— Её убили.
— Демиан.
— Её убил тот, кто был вхож в дом. Кому она открыла дверь своими дрожащими руками. Кому доверяла до последнего вздоха.
Она подалась вперёд. Я чувствовал её дыхание на своих губах.
— Кто?
Я улыбаюсь. Медленно. С наслаждением. Потому что эта пытка — единственное, что я могу ей сейчас дать.
— Кто-то, кого ты знаешь. Кто-то, кто ухаживал за тобой. Кто-то, кто ест с тобой за одним столом в этой чёртовой столовой, смотрит в глаза и желает тебе спокойной ночи.
Её ногти впиваются мне в руку. Цепляют старые шрамы.
— Хватит игр, говори!
— Ты не продержалась три минуты, Бусинка. Я сказал — ответ за победу. Ты проиграла. Но я дал тебе подсказку. Огромную. Такую, что даже твой закостенелый мозг сможет её переварить.
До неё доходит. Я вижу этот момент — когда надежда рушится, а на её место приходит ярость.
— Ты сказал, что дашь ответ, — цедит она, и в её голосе звенит сталь.
— Дам. Когда-нибудь. Не сегодня.
— Это нечестно.
— А я говорил, что буду честным? — Я сажусь, уперевшись руками в колени. — Я монстр, Бусинка. Монстры не играют по правилам. Мы их меняем по ходу игры.
Она вскакивает. Кулаки трясутся. Вся её податливая, только что расслабленная после оргазма плоть превращается в сжатую пружину. Она хочет ударить меня — и сдерживается. Потому что знает: это бесполезно. Потому что где-то глубоко, в той части, которую она отказывается признавать, ей нравится эта игра.
— Ты заставил меня драться с тобой. Ты дал мне надежду.
— Я дал тебе три минуты на ринге. Ты показала себя — злой, отчаянной, готовой грызть мне горло. Но ты не выиграла.
— Кастер, ты скотина! — она была настолько взвинчена, что снова запыхтела. — Мне нужна правда!
— А мне нужна ты, — сказал я, и эти слова повисли в воздухе, как лезвие ножа.
Она замерла, опустив руки по туловищу.
— Не путай похоть с привязанностью, Демиан, — выплюнула она.
— А я и не путаю. — Я поднимаюсь. Подхожу вплотную. Она не отступает. Смелая. Глупая. Моя. — Я хочу тебя. Всю. С твоей яростью, с твоим страхом, с твоей тупой, болезненной жаждой правды. С первого дня, как увидел тебя в этом грёбаном Клуатре. Всегда. Ты единственная, кто имеет значение в моём существовании. Ты откопала во мне человека, Ариана. И теперь я не знаю, что с этим делать.
— Ты просто больной ублюдок, который говорит на языке насилия.
— Да. — Я усмехаюсь. — И ты тоже. Просто ещё не призналась себе. Но твоё тело знает. Оно всегда знало.
Она отвернулась, направилась к выходу. Я смотрел на её спину — прямую, напряжённую и чертовски красивую. Если я воплощение всего злого, то эта девушка смогла меня приручить, хоть и сама это не осознает. Она усыпляет чудовище, которое живет во мне.
— Бусинка, — окликнул я.
Она остановилась. Не обернулась.
— Завтра я пришлю тебе подсказку. Не ответ — подсказку. Достаточную, чтобы ты не теряла надежду, но недостаточную, чтобы перестать возвращаться.
— Ты отвратителен.
— Знаю. — Я поднялся, подошёл к ней сзади, почти вплотную, но не коснулся. Только наклонился к уху и прошептал: — Но ты всё равно вернёшься. Потому что я — единственный, кто может дать тебе то, что ты хочешь. И мы оба это знаем.
Она вышла. Не обернулась. Не сказала ни слова.
Я остался стоять в центре ринга. Свет прожектора бил в глаза, но я не щурился. Я смотрел на дверь, в которой она исчезла, и улыбался.
— Беги, Бусинка, — прошептал я в пустоту. — Беги.
Я опустился на колени. Провёл ладонью по деревянному настилу — там, где она лежала. Доска ещё хранила тепло её тела. Я прижал ладонь к полу и закрыл глаза.
Она придёт снова. Я сделаю так, чтобы она пришла. Даже если для этого придётся убить того, кто убил её бабушку. Особенно если придётся.
Потому что правда — это единственная цепь, которая держит её при мне. И я порву эту цепь, когда она перестанет быть нужна.
Или когда я буду готов потерять её.
Я не знаю, что случится раньше.
Я всегда был внимательным.
Когда тебя бьют за каждый косой взгляд, за каждое лишнее слово, за то, что ты дышишь громче, чем хотелось бы твоему отцу, — ты учишься смотреть иначе. Запоминать всё. Жесты. Интонации. Тишину между словами. Ты становишься коллекционером чужих секретов, потому что секреты — это единственная валюта, которая тебя не предаст.
Не тот тайник, где он прятал деньги и оружие. Другой. Старый кожаный портфель за книгами в кабинете, который он никогда не открывал при мне. Я вскрыл замок скрепкой за три минуты. Внутри были фотографии.
Чёрно-белые. Выцветшие по краям.
На них — молодые мужчины. Мой отец Уильям, только без седины и с почти живыми глазами. Джереми Синклер — да, я узнал его сразу, хотя сейчас этот человек выглядит как выжатый лимон. Райан Клиффорн — отец Грега, такой же хищный, только без морщин. И ещё двое.
Одного я не узнал тогда. Я расскажу. Не тебе — пока что. Пусть это будет мой монолог для пустоты.
Второго — никогда не видел раньше.
Они стояли на фоне старого дома — того самого, где сейчас живёт Ариана. Дом Агнес. Дом, где позже убили старуху. Держались как сообщники. Или как заговорщики.
На обороте одной фотографии отец написал: «1992. Бостон. Ещё ничего не решено».
А на другой, где они стояли вокруг девушки — молодой, тёмноволосой, с испуганными глазами, — было выведено другим почерком: «Амелия. Последняя ночь».
Я сделал копии. Спрятал оригиналы обратно. С тех пор я искал ответы.
Мне потребовалось три года, чтобы понять, кто эти люди.
Кристиан Хоулер — отец Лилит, тот, кто всегда улыбается на семейных ужинах и жмёт руки нужным людям. Райан Клиффорн — папаша Грега, который ненавидит сына за то, что тот слишком похож на него. Джереми Синклер — трус, продавший собственную сестру.
И мой отец. Уильям. Тот, кто смотрел и ничего не делал. Или делал, но не то, что нужно.
А девушка на фото — Амелия. Сестра Джереми. Тётя Арианы.
Амелию похитили не за деньги.
Я не знаю точно зачем. Пока не знаю. Но я видел, как отец и Джереми спорили за закрытой дверью. Я слышал обрывки фраз: «К переиграл», «девчонку не вернуть», «если всплывёт — мы все сядем».
Амелия жива.
Это я знаю точно. Я нашёл запись — старую, с камеры наблюдения на заправке в Вермонте, пять лет назад. Женщина с тёмными волосами и шрамом над губой. Та самая, что смотрела в объектив фотографа в тысяча девятьсот девяносто седьмом с ужасом в глазах.
Она не вернулась. Она в бегах. Или в плену. И
Но она жива.
Ариана думает, что я монстр.
Она не знает, что настоящие монстры не носят капюшоны и не ломают пальцы парням, которые посмели до неё дотронуться.
Настоящие монстры носят костюмы за три тысячи долларов. Они пожимают руки на благотворительных вечерах. Они жертвуют деньги на детские больницы. Они смотрят в глаза своим детям и говорят «я люблю тебя» — а потом отдают приказы, которые рушат жизни. Или закрывают глаза, когда жизнь рушат другие.
Мой отец — один из них. Джереми — другой. Кристиан — третий.
Райан Клиффорн просто смотрел в другую сторону. Ему было выгодно, чтобы всё оставалось как есть. Молчание — это тоже выбор, Бусинка. И он сделал его.
А К. Х. — это тот, кто дёргает за ниточки. Кто остаётся в тени. Кто никогда не пачкает руки сам, но чьи руки в крови по локоть. Он кукловод. А всё остальные — марионетки. Даже мой отец. Даже Джереми. Даже я, если подумать.
Я не знаю, зачем им была нужна Амелия.
Может, она знала что-то. Может, была свидетелем. Может, ей просто не повезло родиться не в той семье, не в то время, не с тем лицом.
Но я знаю, кто убил Агнес.
Не К. Х. Он слишком умён для этого. Слишком осторожен. Он не оставляет следов.
Он нашёл того, кого можно сломать. У кого есть слабость. У кого есть что терять.
Один из тех, кто стоял на той фотографии. Тот, кто сломался. Кто подчинился. Кто промолчал, когда должен был кричать. Кто приехал в ту ночь — или послал кого-то, — но в любом случае его руки в крови.
Я не знаю всех деталей. Не знаю, как именно это произошло. Но я знаю достаточно.
А К. Х. просто дёрнул за ниточку. И марионетка упала.
Я поднимаюсь с колен. Спрыгиваю с ринга. Босиком по холодному бетону. Холод отрезвляет, но не до конца. Ничто не отрезвляет после неё.
Я рассказал это пустоте. Впервые. Никогда не произносил вслух — даже для себя. Потому что слова делают тайны реальными. А реальные тайны могут убить.
Почему я не скажу ей?
Потому что это единственный якорь, который держит меня рядом с ней. Потому что без этого я — просто психопат, который выслеживает девушку. А с этим — тот, кто может её защитить. Даже если от правды.
Я беру телефон. Пишу не ей. Отцу.
Я: «Ты расскажешь мне, что случилось в девяносто седьмом. Или я покажу Ариане старые фотографии.»
Ответ приходит через минуту. Он всегда отвечает быстро, когда речь идёт о его репутации.
Отец: «Ты не посмеешь.»
Я: «Попробуй мне помешать.»
Я блокирую экран и выхожу из ангара.
Холодная ночь обжигает лицо. Где-то в общежитии, она, наверное, уже плачет в подушку. Или бьёт кулаками в стену. Или сидит на подоконнике, обхватив колени, и смотрит в темноту — туда, где, как ей кажется, прячусь я.
Я не прячусь.
Я жду.
Завтра я пришлю ей подсказку. Не ответ — нет. Ответы всё разрушат. Она перестанет меня бояться — а без страха в ней умрёт и желание
Я хочу, чтобы она возвращалась. Снова и снова. Пока не перестанет задавать вопросы. Пока не примет то, что я могу ей дать.
Пока не поймёт: правда — это не подарок. Правда — это оружие.
И я не хочу её им ранить.
Я хочу, чтобы она выбрала меня.