40. Бусинка

Она ждала свободы двадцать два года. Свобода пришла ровно за минуту до того, как её сердце остановилось.

Я сижу на кровати в своей комнаты, в ожидании своего личного монстра. Кто бы мог подумать, что это вообще когда-нибудь произойдёт со мной. Прежняя Ариана Синклер и подумать не могла, что её ждут такие повороты событий. Смерти, тайны, преследователь. Преждней Арианы Синклер больше нет. Теперь есть новая Ариана, которая пережила всё что можно.

Думала я, пока мне не позвонила Лилит.

Амелия.

Она умерла в четыре ноль пять утра.

Мне жаль, что я не была рядом с ней. С ней была Лилит. Я представляла... нет, я чувствовала, как её пальцы холодеют в моих, как тепло уходит из её тела, как жизнь — капля за каплей — вытекает из неё, оставляя только пустоту.

Врачи сказали: сердце. Двадцать два года плена, двадцать два года страха, двадцать два года без сна, без надежды, без будущего. Оно не выдержало. Оно просто остановилось. Как старые часы, которые заводили в последний раз слишком давно.

Но я знаю правду.

Она ждала. Все эти годы — ждала. Ждала, когда кто-то придёт. Ждала, когда дверь откроется и впустит свет. Ждала, когда её увидят, услышат, освободят.

Мы пришли. Мы открыли дверь. Мы выпустили её из клетки.

И она умерла.

Не от болезни. Не от старости. От свободы. Потому что организм, который двадцать два года работал на одном страхе, отказался переключаться на что-то другое. Слишком поздно. Слишком много боли. Слишком много сломанных частей, которые уже нельзя собрать.

Лилит рыдала в коридоре, оставаясь со мной по видеозвонку, прижимаясь спиной к стене. Дана сорвалась к ней из отеля и держала её за руку и молчала — её лицо было белым, как лист бумаги, на котором Агнес писала свои обвинительные письма. Я не плакала. Не могла. Внутри меня всё высохло, превратилось в пепел, который не смочить никакими слезами.

Телефон в моей руке. Экран чёрный. Я жду. Он должен приехать. Должен вернуться. Должен сказать мне, что Кинан больше не монстр, что он — никто, что всё кончено.

Но ничего не кончено. Ничего никогда не кончается. Боль просто меняет форму.

Я слышу его шаги за десять секунд до того, как дверь открывается.

Они тяжёлые. Не такие, как обычно — не крадущиеся, не кошачьи, не те, которыми он подкрадывается к жертве. Уставшие. Разбитые. Человеческие.

Дверь скрипит. В коридоре пахнет кровью — его или Кинана? Я не знаю. Не хочу знать.

Он входит.