39. Монстр
Я не охотился на него. Я ждал. Охота — это когда есть шанс, что жертва убежит. А у Кинана не было ни единого шанса с того момента, как он посмел прикоснуться к ней.
Бостон в три часа ночи пахнет смертью.
Уличной. Грязной. Той, что выползает из переулков вместе с крысами и туманом, липнет к подошвам, оседает на зубах налётом дешёвого табака и чужих слёз.
Я иду пешком. Машину оставил за два квартала — рычащий двигатель моей импалы разбудил бы даже мёртвых, а я не хочу, чтобы кто-то знал, что я здесь. Даже бездомные спят в эту ночь.
Капюшон низко, руки в карманах. В правом моя отдушина — нож. В левом — медицинские перчатки. Я надену их перед входом, не потому что боюсь оставить отпечатки — всем на него плевать, никто не будет плакать на его похоронах, даже собственный брат-близнец. Удивительно, но по внешности они почти не схожи, этот ублюдок имел слишком уродливое лицо. Я не хочу чувствовать его кровь на своей коже раньше времени. Вкус — да. Запах — да. Но прикосновение — это привилегия, которую он должен заслужить. Страданием.
Очередной кукольный театр, который закрыли за недостатком финансирования и постоянной гибели актеров. Ходят слухи, что актеры один за одним погибали на сцене. Поэтому «Пьесса» — последнее место, где нормальный человек окажется ночью
Вывеска давно погасла. Стёкла в витринах заколочены фанерой, краска облпуилась, обножая трухлявое дерево. Но я знаю: внутри горит свет на сцене.Внутри он снимает маску респектабельного бизнесмена, юриста, столпа общества — и становится тем, кем был всегда. Кукловодом. Богом. Монстром.
Сегодня его божество умрёт. Вымешленное. Обидно быть двадцать лет режиссером, а по итогу стать посмещищем. Даже не актером.
Я подхожу к чёерному входу. Дверь старая, дубовая, с коваными петлями, которые не смазывали лет пять. Но замок — новый. Хромированный, блестящий, с электронной панелью. Кинан не дурак. Он знает, что рано или поздно кто-то придёт. Просто не знает, что этот кто-то — я. И что замок я взломал три дня назад, когда он был в Вермонте, нянчился со своим униженным эго.
Я нажимаю на дверь плечом.
Она открывается без звука — нужно знать куда и с какой силой давить. Внутри пахнет пылью, старым деревом, воском и ещё чем-то — чем-то сладким, приторным, от чего у нормального человека скрутило бы желудок. Попкорн? Карамель? Или это просто запах его грехов, которые въелись в стены за двадцать лет?
Я делаю шаг. Второй. Третий.