27. Кукла
Они думают, что я мертва. Это единственное, в чём они не ошиблись.
Я больше не помню, как выглядит солнце.
Не то чтобы его здесь нет. Оно есть — за окном, за решётками, за пылью, которая не смывается со стекла. Я вижу свет, но совсем не чувствую тепла.
Моя комната — клетка. Десять шагов от двери до окна. Двенадцать — обратно, если не спотыкаться о порог. Я научилась считать шаги в первую неделю. Потом — считать дни. Потом — считать удары собственного сердца, когда скрипит лестница.
Он приходит не каждый день. Иногда — каждый. Иногда пропадает на недели, и тогда я почти верю, что он умер. Что кто-то нашёл его и перерезал глотку. Что я наконец свободна, если кто-то вдруг найдет меня.
Потом дверь открывается.
И я понимаю, что свободы не будет никогда.
Сегодня он пришёл с утра. Я слышала, как машина подъехала к дому — звук двигателя, его надрывный кашель. Я замерла у окна, вжавшись спиной в стену. Бесполезно. Он всегда знает, где я.
Кинан.
Я называю его по имени только в голове. Вслух — никогда. Вслух я вообще стараюсь не говорить. Слова делают боль реальнее. Будто бы это какое-то заклинание.
Он поднимается по лестнице медленно, не спеша. Ему некуда торопиться. Я никуда не денусь — замки снаружи, решётки на окнах, глухая стена леса вокруг дома. Никто не придёт. Никто не ищет.
Дверь открывается. Скрип — я помню его с той самой ночи, когда меня привезли сюда. Двадцать два года назад. Я была девчонкой. Теперь я старуха с глазами мёртвой рыбы.
— Доброе утро, цветочек, — говорит он. Каждый раз одно и то же. «Цветочек». Как будто это слово может стать лаской.
Я молчу.
Он подходит ближе. От него пахнет виски, дешёвым табаком и чем-то сладким — приторным, тошнотворным. Таким же, как его улыбка.
— Ты не рада меня видеть?
Молчание.
— Я скучал. Ты даже не представляешь, как я скучал.
Он садится на край моей кровати. Я стою у окна, вжавшись в подоконник. Расстояние — два метра. Я знаю, что оно ничего не значит.
— У меня для тебя новости, — он улыбается, и в его глазах — предвкушение. Он любит мою боль. Он кормится ею. — Твоя мать умерла.
Мир не рушится. Он давно уже рухнул — в тот день, когда Джереми закрыл дверь и оставил меня с ним. Кинул на съедение гиенам.
— Агнес. — Он произносит её имя так, будто это его собственность. — Хотела рассказать правду. Дура. Старая, глупая женщина. Думала, что сможет меня остановить.
Я смотрю на него. Впервые за долгое время — прямо. В глаза.
Он замечает это и улыбается шире.