37. Карамелька

Некоторые раны не заживают. Они просто перестают кровоточить, когда рядом нет палача.

Амелия сидит на кровати, поджав ноги к груди.

Она почти не двигалась с тех пор, как мы привезли её сюда. Иногда переводит взгляд с окна на дверь. С двери — на меня. С меня — обратно на окно. В этом взгляде нет страха. По крайней мере, того животного страха, который был в театре. Есть... усталость. Такая глубокая, что, кажется, она просачивается сквозь кожу и окрашивает всё вокруг в серый цвет.

Я сижу на стуле у её кровати. Руки на коленях. Спина прямая. Я не знаю, как вести себя рядом с человеком, чью жизнь разрушила моя семья. Моя кровь. Моё проклятое имя, которое я носила, даже не зная, сколько грязи на нём.

— Амелия, — тихо зову я.

Она не реагирует. Или делает вид, что не слышит. Или правда не слышит — врачи сказали, что слух мог пострадать за годы плена. Контузии. Удары по голове. Всё, что Кинан делал с ней, чтобы сломить, прежде чем вырезать голос.

Я беру лист бумаги.

Белый, плотный, из блока, который оставила медсестра. Ручка — чёрная, гелевая, с колпачком, который я потеряла, когда доставала её из сумки. Пишу крупно, чтобы Амелия могла прочитать, даже если зрение уже не то, чем было двадцать лет назад.

«Ты хочешь поговорить?»

Протягиваю лист.

Она смотрит на него долго. Так долго, что я начинаю замечать каждую морщину на её лице, каждый седой волос, каждый шрам — маленький, у самого уха, который остался после того, как Кинан вырезал её голос.

Потом она берёт ручку.

Её пальцы дрожат. Не от страха — от слабости. Двадцать лет без нормальной еды, без солнца, без движения сделали своё дело. Она пишет медленно, выводя каждую букву, будто вспоминает, как это делается.

«Зачем ты здесь?»

Вопрос простой. И самый сложный в мире.

Я смотрю на строчку. На вопросительный знак, который она нарисовала с нажимом — почти продавила бумагу. Она не спрашивает «зачем ты здесь, Хоулер?». Она спрашивает «зачем ты здесь, человек?».

Потому что для неё все мы — сначала враги. И только потом — может быть — нечто иное.

— Я хочу помочь, — говорю я. И тут же понимаю, что слова — пустота. Она не может их слышать? Или не хочет? Или боится, что если начнёт понимать — то снова поверит, а вера убьёт быстрее, чем нож.

Я пишу.

«Потому что я не хочу быть такой, как они. Потому что если я уйду сейчас — стану соучастницей. Потому что ты заслуживаешь знать, что не все Хоулеры — монстры»