Осуждение за слëзы
Был тёплый вечер, почти закат. Мы пятером шли по улице, болтали ни о чём и смеялись, воздух был лёгкий, пахло травой и чем-то печёным из ближайшей булочной. В какой-то момент я сказала:
— Я сейчас на секунду, догоню вас.
Ребята переглянулись, но кивнули. Никто особо не придал значения — мало ли, захотелось посмотреть витрину или заглянуть в подворотню.
Через минуту я вернулась. Шла вроде спокойно, но уже через пару шагов что-то во мне дрогнуло, и у глаз блеснули слёзы. Сначала совсем тихо — пара тонких дорожек скатилась по щекам. Я торопливо вытирала их пальцами, будто ничего не происходит, но глаза выдавали — красные уголки, чуть припухшие от влаги.
Ребята тут же насторожились.
— Эй… что случилось? — первым спросил Вудди, останавливаясь.
Я улыбнулась криво, стараясь будто отшутиться, но голос дрогнул:
— Там… там был маленький котёнок. Совсем крошечный. Такой несчастный, один.
Дейви наклонил голову:
— А где он?
Я вдохнула, смахнула слезинку и сказала:
— Пара проходила мимо, они его взяли. Отнесут домой. Ему повезло…
Томми нахмурился, мягко поглаживая меня по плечу, словно пытаясь успокоить:
— Так чего же ты плачешь, малыш? Его же забрали, всё хорошо.
Я вскинула глаза, и новые слёзы навернулись, хотя голос был искренним и тихим:
— Я рада. Правда рада… Просто… то, что он был один, крохотный, на улице… Это больно. Мне его так жалко стало.
Все на секунду замолчали. Фарадей смотрел на меня серьёзно, будто стараясь понять глубину моих чувств, а Вудди только вздохнул:
— Ты слишком добрая, знаешь?
Я только улыбнулась сквозь мокрые ресницы, а Томми прижал чуть крепче, шепнув почти неслышно:
— Вот поэтому я тебя и люблю.
И в этот момент рядом проходила старушка с авоськой. Она задержала взгляд на мне и вдруг резко фыркнула:
— Господи, ну надо же! Взрослая девка, а ревёт посреди улицы! Нечего распускаться!
Я вздрогнула и тут же смутилась, уткнувшись взглядом в землю, пытаясь убрать слёзы быстрее.
— Что за поколение, — продолжала она ворчать. — Они только слёзы пускают. Из-за какой-то ерунды!
Меня её слова задели ещё сильнее, губы дрогнули, и я снова вытерла глаза тыльной стороной ладони, хотя от этого они только краснели сильнее.
Но вот ребята молчать не стали.
— Эй! — довольно громко сказал Вудди, вскакивая с места. — А вам-то какое дело?
— Человек чувствует — значит, живой, — добавил Фарадей низким ровным голосом. — Лучше уж так, чем быть камнем.
Дейви, обычно спокойный, тоже резко повернулся:
— Да, бабушка, может, пройдёте дальше? Нам тут и без ваших комментариев хватает.
Томми же обнял меня крепче, повернувшись к женщине с холодным взглядом:
— Если вы думаете, что обидеть её у вас получится — ошибаетесь. Мы рядом.
Бабка замерла, недовольно буркнула что-то вроде «нахамили, молокососы» и пошаркала дальше.
Тишина повисла на секунду. Я всё ещё старалась вытереть слёзы, но Томми не дал — просто взял мои руки в свои и мягко сказал:
— Не надо их прятать. Это правильно — чувствовать. Это хорошо.
Фарадей кивнул, глядя на меня серьёзно, почти тепло:
— Не каждый так может. Ты увидела боль там, где другие прошли бы мимо.
— А мы ещё смеем называть это слабостью, — добавил Вудди, качнув головой.
Я вскинула на них взгляд — глаза ещё блестели, но теперь уже с какой-то другой искрой. И в груди стало легче: да, я плакала. Но рядом были те, кто понимал и поддерживал, а не осуждал.