039
ГАРРИ
Сегодня мне исполнилось 26. Прошло уже три года, а я всё ещё не привык до конца иметь день рождения и стареть.
Моя жизнь всегда была на паузе, навечно застыв в 23 года. Пока не появилась она. Я отдал многое в своей жизни, чтобы защитить Малу, но то, чем она пожертвовала ради меня, я не смогу вернуть никогда, как бы сильно ни хотел.
В тот день она создала для меня противоядие, которое и вылечило меня от смертельных токсинов, и вернуло мне статус смертного — с нормальной иммунной системой и нормальным процессом старения.
Малу спасла мне жизнь и заново запустила её — всё сразу. Я только желал, что мог бы сделать то же самое для неё.
Спенсер сказал, что она мертва. Что она больше не та Малу, которую мы любили. Но я никогда не сдамся, и, хотя она изменилась, она всё ещё моя Малу. Она всё ещё моё всё, даже если я больше не её. И самое главное — она всё ещё мать моего ребёнка.
— Видишь, это как сэндвич, — зевнул я, пытаясь изобразить хоть какую-то живость на своём обычно бесстрастном лице. Я положил оторванную верхушку кекса на нижнюю часть, протирая заспанные глаза. Моя маленькая princesa Дот восхищённо заворковала, её большие карие глаза — точная копия маминых, если не считать лёгкого зелёного оттенка от моих генов.
— Вауууу... — протянула моя дочь в благоговении, надув свои розовые полные губки, широко раскрыв глаза, взяла кекс со стола и впилась в него зубами, утопив круглое личико в сладости.
— С каждым кусочком получаешь нужное количество глазури, — пояснил я, слыша мягкий, добросердечный голос Малу, эхом отдающий те же слова из моих воспоминаний.
— Вааааууу... — продолжала она с набитым ртом, полным пирожного и глазури. Я откинулся на спинку дивана, наблюдая за ней с довольной улыбкой, и усмехнулся, когда она облизала глазурь со своих пухлых пальчиков.
— Дот, кажется, это был папин праздничный кекс, — поддразнил я бесцветным голосом, легонько подтолкнув её ногой в носке. Она замерла, моргнула, глядя на меня широкими глазами, затем снова посмотрела на надкушенный кекс с осознанием.
— Ой, — сказала она с набитыми щеками, поставила кекс обратно на стол, затем опустила голову, её вырвало, и она вернула размягчённые, неузнаваемые куски пирожного. Я смотрел на дочь с отвращением на лице, сморщив нос и нахмурившись, когда она закончила, вытерла глазурь с губ и пододвинула ко мне через стол только что съеденный кекс.
— Я починила, — заявила моя трёхлетняя дочь.
— Так умно, — похвалил я с усмешкой, раскрыл для неё объятия, приглашая сесть ко мне на колени. Она последовала, подпрыгнув на мне, затем устроилась и прижалась своими растрёпанными, волнистыми волосами, собранными в хвостик, к моей голой татуированной груди. Я обнял её. Её мягкие волосы щекотали моё лицо, но я закрыл глаза и наслаждался её младенческим запахом, зная, что она уже малышка, но всё ещё помня, как впервые держал её маленькое тело новорождённой.
Малу не хотела её держать. Она чувствовала, что нет нужды, чтобы наш ребёнок привязывался к ней и ощущал прикосновения матери, когда она эмоционально не могла быть ею. Она также отказалась кормить Дот грудью, вместо этого сцеживая молоко из груди с помощью машины и давая ей пить из бутылочки, как только она родилась, а я держал её на руках.
— Ты скучаешь по маме? — вдруг спросил маленький голос Дот, словно прочитав мои мысли. Я медленно открыл глаза, глядя в никуда перед собой, и прижал дочь ближе.
— Мы видим маму каждый день, — напомнил я ей, вспоминая день, когда наконец убедил Малу остаться и жить с нами, несмотря на её возражения.
Несмотря на то, что она возвращалась домой только глубокой ночью с работы и уходила обратно в учреждение до восхода солнца. Несмотря на то, что она больше не улыбалась и не обнимала ни меня, ни собственную дочь. Несмотря на то, что она называет меня соседом по комнате, и хотя мы спим в одной комнате, она предпочитает спать на разных кроватях, потому что прикосновения излишни. Я всё равно ждал её возвращения домой. Я ждал в постели до полуночи и засыпал только когда она тоже была в своей постели. Я просыпался в четыре утра, чтобы просто посмотреть, как она собирается уходить.
Да.
Да, я очень скучал по Малу.
— Нет, я не так сильно по ней скучаю, — солгал я, отвечая на вопрос Дот. Она посмотрела на меня, взмахнув длинными ресницами — как когда-то делала её мать, — и я усмехнулся.
— Каждый раз, когда я вижу тебя, я вижу маму, — сказал я ей правду с маленькой, искренней, ямочковой улыбкой, ткнув её в кнопочный нос. Она игриво сморщила его, скосила глаза и скорчила рожицу, заставив меня рассмеяться. Она хихикнула в ответ на мою реакцию.
Она была точь-в-точь как её мать во всём, чёрт возьми. Любящая, добрая, всегда с улыбкой на лице.
— Можешь рассказать мне снова историю о маме? — спросила Дот, приподнявшись, так что её маленькие руки обрамили моё лицо, и она склонила голову с любопытством.
— Расскажи мне, какая мама была раньше, пожалуйста, — попросила она. Я вздохнул с удовлетворением, зная, что это одно из её любимых занятий — сидеть рядом со мной и слушать о прошлой Малу.
— Ну, — начал я, проведя рукой по волосам, не зная, с чего начать на этот раз. Дот быстро сползла с меня.
— Подожди! — сказала она, быстро убежав, её маленькие ножки прошлёпали из комнаты, затем она вернулась, таща в руках спящего Пушистика, и с трудом забралась обратно ко мне на колени, обнимая голого, некрасивого старого кота.
Всегда ненавидел этого stupido gatto.
— Ладно, давай, — улыбнулась она, укладываясь поперёк моих коленей. Я рассеянно играл с одним из маленьких нежно-розовых бантиков на её хвостиках.
— С чего бы начать... — задумался я, демонстративно потирая подбородок. Дот смотрела на меня с нетерпеливым выражением.
— Начни с части «Мне нравится думать»! — быстро попросила она, садясь и подпрыгивая на моих коленях от волнения. Я откинулся на подушки.
— Похоже, ты сама знаешь. Почему бы тебе не рассказать мне о своей маме?
— Ладно! Мама была самым милым, самым добрым человеком на свете. Она пекла, она улыбалась, и она всегда была счастлива. Она была такой счастливой, что однажды решила сохранить всё счастье для меня. Так что она всё его собрала и вложила все свои эмоции и счастье в меня! — воскликнула Дот, вспоминая, что я объяснил ей, когда она спросила, почему мама так отстранена от неё.
Ухо Пушистика дёрнулось, он открыл один глаз и свирепо посмотрел на то, как громко ведёт себя Дот, пытаясь спать.
— Именно, — кивнул я, поцеловал её в лоб и отстранился, только чтобы замереть, заметив маленькую хмурость, появившуюся на её лице. Она задумчиво смотрела на свои руки.
— Я хочу... я хочу вернуть мамины эмоции, — вдруг сказала она печальным шёпотом, большие карие глаза встретились с моими. Она нахмурилась, выглядела так, будто вот-вот заплачет.
— Я хочу увидеть, какой была мама, когда ты впервые встретил её. Я хочу, чтобы она была счастлива, — губа Дот задрожала, она крепче обняла Пушистика — так крепко, что кот открыл глаза, они выпучились, и он зашипел, забился, вцепившись когтями в диван, пытаясь вырваться из хватки трёхлетней девочки. Я открыл рот, не зная, что сказать, но понимая, что сказать что-то нужно, как вдруг раздался стук в дверь.
Мы с Дот повернули головы к белой входной двери.
— Сейчас вернусь, princesa, — заверил я её, сняв с коленей. Она кивнула, обняла и уткнулась лицом в спину кота, плюхнувшись на бок, пока я подошёл к входной двери, не удосужившись надеть рубашку.
Я открыл её с раздражённым выражением — не хотел, чтобы меня беспокоили, особенно в мой грёбаный день рождения, — и тут моё сердце пропустило удар при виде красавицы передо мной. Малу стояла с бесстрастным выражением лица, руки за спиной. Я моргнул, глядя на неё широко раскрытыми глазами.
— Малу, — выдохнул я, потрясённый тем, что она стоит здесь.
Прошли годы с тех пор, как я видел Малу днём, и никакие слова не могли передать, насколько красиво её смуглая кожа сияла под тёплым солнцем, освещавшим её каштановые волосы.
— Мамочка? Мамочка здесь? — маленький голос Дот эхом раздался где-то в глубине, заставив меня моргнуть и вернуться в реальность, прежде чем наша дочь подбежала к Малу с распростёртыми объятиями.
— Мамочка, ты здесь! Ты здесь днём! Я скучала по тебе! — взвизгнула Дот от чистого восторга, крепко обхватив ноги матери. Малу моргнула, глядя на неё, и держала руки на весу над маленьким ребёнком.
— Да, я здесь, — ответила Малу отрывистым бесцветным голосом, затем подняла взгляд на меня, так что наши глаза встретились.
— Я уволилась из учреждения, — сообщила она с безучастным выражением. Я отступил, чтобы дать ей пространство, когда она вошла в дом. Дот радостно танцевала вокруг матери, напевая песенку, которую сочинила на ходу, о том, что мамочка дома.
— Уволилась? Почему? — не удержался я от вопроса, закрыв за нами дверь. Она не сводила с меня своего пронзительного взгляда.
— Проблемы и вызовы, которые они мне предлагали, больше не интересуют меня. Они также больше не могут причинить вред никому из нас благодаря контракту, который я заставила совет подписать. Мы в безопасности, — сказала она. Я сделал шаг и приблизился к её маленькой фигуре.
— Ты вернулась, чтобы остаться с нами? — я не мог даже скрыть жалкую надежду и отчаяние в своём голосе и в своих зелёных глазах, когда она посмотрела на меня.
— Нет, — ответила она, заставив мой взгляд скользнуть вниз к Дот, которая была слишком занята тем, что улыбалась и обнимала мамины ноги, чтобы услышать её ответ.
— Дот, — позвал я, привлекая её внимание. Она издала маленькое радостное «хм» и посмотрела на меня.
— Иди приготовь чаепитие к приходу мамы, хорошо? — Я кивнул в сторону коридора. Её лицо озарилось от этой идеи, и она закивала.
— Хорошо! — просияла она, отпустила Малу и побежала в коридор, споткнулась и с громким шлепком упала на деревянный пол, только чтобы быстро подняться, как ни в чём не бывало, хихикая от волнения, и скрылась за углом.
Мы с Малу снова повернули головы друг к другу.
— Я пришла сюда, чтобы изучить единственное, что до сих пор ставит меня в тупик — ммф...
Я заставил замолчать Малу, когда схватил её за лицо и прижался своими губами к её — потому что это было просто невозможно сдержать.
Я держал рот близко, и она тоже — её руки безвольно висели по бокам, глаза, вероятно, были открыты, в то время как мои были закрыты, но мне просто нужно было поцеловать её.
Её губы были тёплыми, но неподвижными под моими, прежде чем я отстранился, уже лёгкий в голове от одного прикосновения. Мои большие татуированные руки всё ещё обрамляли её щёки, когда я смотрел на её лицо.
Если бы это было как в фильмах, Малу вернулась бы к себе.
Что бы ни затуманивало её разум, она бы исцелилась и пришла в норму от одного поцелуя в губы. Она бы почувствовала страсть, любовь, разгоревшуюся внутри, и мы бы жили вместе в счастье. Однако это был не тот случай.
Малу смотрела на меня пустым взглядом, когда я отстранился.
— Я не понимаю, зачем ты настаиваешь на таких контактах. Ты уже знаешь, что у меня нет эмоций, и поэтому я не могу отвечать на твои чувства. Поступая так, ты причиняешь боль только себе, — произнесла она, глядя на меня. Моё дыхание замедлилось, я изучал её, зная, что она совершенно права.
И в то же время совершенно не права.
— Иногда это того стоит, — просто пожал я плечами, отмахиваясь, хотя в глубине души был на седьмом небе от того, что она снова с нами.
— Как я и говорила, — продолжала она с бесстрастным лицом.
— Я пришла сюда, чтобы изучать тебя и Дот. Я хочу узнать больше, — отрезала она, заставив меня приподнять проколотую бровь.
— Узнать больше о чём? — спросил я, гадая, что ещё на Земле этой женщине нужно знать, когда она, возможно, знает всё, что когда-либо существовало.
Малу посмотрела на меня, её глаза встретились с моими, прежде чем она ответила.
— Об эмоциях.