040

Я наблюдала, как Дот рисует на тротуаре перед домом, скрестив руки на груди, следя за маленькими движениями её крошечных рук и тем, как разные оттенки серого мела пачкают её миниатюрные ладони. Как было записано в предыдущие дни, такие маленькие незначительные занятия, как это, приводили Дот в восторг и заставляли её чувствовать эмоцию, называемую радостью. Я снова посмотрела на блокнот у себя на коленях, делая несколько пометок.
Звонкий смех снова привлёк моё внимание. Гарри лежал на бетоне с серьёзным выражением лица, хотя его глаза игриво блестели, пока он позволял Дот обводить контуры его большого тела на тротуаре. Я перестала писать, глядя на отца и дочь, которые улыбались друг другу. Он сел, чтобы посмотреть на кривые линии вокруг себя.
Счастье.
Состояние бытия счастливым, чувствовать и проявлять удовольствие или довольство — будь то через приподнятые уголки губ, морщинки у глаз или иногда мягкий пузырчатый звук смеха, который может вибрировать глубоко из живота до грудной клетки.
Выбившиеся пряди моих волос упали на лицо. Гарри стряхнул меловую пыль со своих тренировочных штанов, присел, положив большие ладони на колени, и смотрел, как Дот рисует черты его лица на тротуаре, обмениваясь с ней нежными улыбками. Я закрыла блокнот, выпрямилась, поднялась с передних ступеней дома и вернулась внутрь. Я не понимала этого.
Я помню, как чувствовала эмоции, но не помню самих ощущений — только мысли, которые были в моей голове в то время. Ни одно сложное уравнение или научная теория не помогали мне, и я решила спрятаться на кухне, чтобы сделать перерыв.
— Эй, — сказал Гарри, зачёсывая свои тёмно-серые волосы назад, когда вошёл на кухню. Я перевела на него взгляд.
Я помню, что его волосы были каштановыми раньше, когда я могла видеть цвета. Темнее моих, кажется.
— Здравствуй, — поприветствовала я, медленно поворачивая голову обратно к окну, где всё ещё видела Дот — теперь она переносила своё искусство на пустую улицу.
— О чём ты думаешь, neonata? — прокомментировал Гарри плавным голосом, не отрывая взгляда от открытой кладовки перед собой, затем нагнулся и достал себе бутылку воды.
— Я хочу уйти, — сказала я, моргая в окно.
Дверца кладовки закрылась, и он встал передо мной. Его высокий рост заставил его нависать надо мной, пока он изучал моё бесстрастное лицо.
— Ты хочешь уйти? — переспросил он, поставив бутылку с большей силой, чем требовалось. Я посмотрела на него.
— Малу, прошло всего три недели — даже не месяца, как ты живёшь дома, а Дот никогда не была такой счастливой. Ты делаешь свою дочь такой счастливой просто своим присутствием, ты делаешь счастливым меня, — сказал он, выглядя довольно рассерженным, несмотря на свои слова. Я смотрела на него.
— Что это за чувство? — прошептала я.
Мой вопрос явно ошеломил его — он моргнул на мгновение, прежде чем взять себя в руки.
— Счастье, — пояснила я потерянным голосом, желая узнать.
Гарри ничего не сказал какое-то время, просто посмотрел на меня с противоречивым выражением, затем прикусил свою серьгу в губе, потянув её между зубов.
— Счастье нельзя объяснить одними словами, — выдохнул он мягким тоном. Мои плечи слегка поникли, и я снова посмотрела в окно на Дот, которая теперь раскрашивала дорогу.
— Я знаю, — просто ответила я, положив подбородок на ладонь.
Я вдруг почувствовала, как бицепс Гарри коснулся моей руки — он встал рядом со мной, и мы оба смотрели на нашу дочь через окно.
— Счастье — это когда ты любишь кого-то, и он любит тебя в ответ, — вдруг сказал он своим низким медленным голосом, заставив меня повернуться к нему с нахмуренной бровью.
— Счастье — это когда просыпаешься в чьих-то объятиях утром. Счастье — это гладить щенков или есть шоколад. Оно тёплое и приятное, как объятия, — продолжал объяснять он. Движение его кадыка привлекло моё внимание, а затем взгляд скользнул выше, к остроте его челюсти и привлекательным мужским чертам в профиль.
— Счастье — это возможность наблюдать, как те, кого ты любишь, растут, — сказал он, не сводя глаз с Дот. Я последовала за его взглядом и посмотрела на неё так, будто видел впервые.
— А счастье — это возможность состариться вместе с теми, кого любишь, — вдруг добавил Гарри, протянув руку и накрыв мою ладонь своей, но я просто отодвинулась.
Я всё ещё не понимала.
— Я хочу уйти. Я не могу понять этого, как бы ни старалась, — перебила я, повернувшись с нетерпеливым видом. Его челюсть сжалась.
— Тогда перестань пытаться, Малу. Перестань пытаться и просто чувствуй. Перестань слишком много думать... — процедил он в раздражении, его пронзительные светло-серые глаза смотрели на меня.
— Я не слишком много думаю, я действую практично — в отличие от тебя. Я не та же самая, и ты прекрасно это знаешь. Я не она, — твёрдо заявила я.
— Прекрати. Хватит, блять, говорить так, будто это была не ты. Это всё ещё ты, вы не отдельные люди, — рявкнул на меня Гарри, чистый гнев теперь полностью проявился на его лице. Я стояла на своём.
— Мы разные. Вся твоя надежда должна прекратиться, и прекратиться здесь, — спокойно ответила я, не вздрогнув, когда Гарри в разочаровании ударил ближайший предмет — миска с фруктами на кухонной стойке перевернулась и с грохотом разбилась об пол, пока он свирепо смотрел на меня.
— Заткнись! Я никогда не сдамся! Пока я не умру, я никогда не перестану любить тебя, сколько бы ты ни отталкивала меня или свою дочь! Почему ты не можешь просто, блять, увидеть это, Малу! — закричал он в ярости, повысив голос, пока он не стал единственным оглушающим звуком в комнате. Он смотрел на меня сверху вниз, его ботинки хрустели по разбитому фарфору на полу, когда он приблизился ко мне. Я почувствовала, как мои руки сжались в кулаки по бокам.
— Я даже не могу начать понимать, как работает твой разум! — наконец взорвалась я. Моё сердце бешено заколотилось, лицо нагрелось, и странное ощущение охватило всё моё существо, заставив Гарри замереть и уставиться на меня с отвисшей челюстью от моей вспышки.
— Может быть, я не хочу чувствовать эмоции, если всё, что они делают, — это затуманивают твои чувства и полностью ослепляют тебя!