Глава 96. Капли на броне
Относительная тишина в развалинах гаража была оглушительной после недавней перестрелки. Они сидели недалеко друг от друга, разделенные метром каменистой земли, но пропасть, еще недавно казавшаяся непроходимой, начала стремительно сужаться.
В голове у Энни, снова и снова, как заевшая пластинка, проигрывалась та самая фраза, вырвавшаяся у него с такой яростью и болью: «ДА ПОТОМУ ЧТО Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ДУРА!!!». Эти слова не были сладкими. Они были шершавыми, обожженными, как сама Пустошь. Но в них не было лжи. И это повергало ее в полное замешательство. Все ее защитные механизмы, все оправдания, построенные на его предполагаемом эгоизме и слабости, рушились перед этим простым, диким и искренним криком души.
Эрен, почувствовав, что адреналин немного спал, собрался подняться.
— Ладно, пора двигаться...
Он не успел закончить. Внезапно он почувствовал знакомое, едва заметное прикосновение к рукаву своего комбинезона. Ее пальцы, цепкие и неуверенные, снова ухватились за ткань, как в ту пьяную ночь у ее двери. Сердце его пропустило удар.
И тогда он услышал это. Тихий, сдавленный звук, больше похожий на всхлип, разорвавший тишину.
— Прости...
Эрен медленно, как бы боясь спугнуть, обернулся.
И увидел это. То, чего он не видел никогда. По бледным, всегда собранным щекам Энни Леонхарт текли слезы. Они оставляли чистые, блестящие дорожки на слоях пыли и копоти. Ее плечи слегка вздрагивали.
— Прости... я... я... — она пыталась говорить, но слова тонули в тихих, прерывистых всхлипах. Вся ее железная воля, вся холодность — все растаяло в этом моменте искреннего раскаяния и полной уязвимости.
Эрен не стал говорить. Не стал задавать вопросов. Он просто аккуратно, давая ей время отпрянуть, если она захочет, обнял ее. Его объятия были нежными, но твердыми — опорой в мире, который для нее в этот момент рушился.
И она не оттолкнула его. Вместо этого она прижалась к его груди, спрятав лицо в складках его комбинезона, и дала волю слезам, которые копились, возможно, всю ее жизнь.
Он держал ее, гладя по спине, чувствуя, как дрожит ее обычно незыблемое тело.
— И ты меня прости, — тихо проговорил он, его губы почти касались ее волос. — Прости за всю боль, что я тебе причинил. За свою глупость. За все.
Они стояли так среди руин, под аккомпанемент треска остывающего металла, — два солдата в жестоком мире, нашедшие, наконец, не примирение, а нечто гораздо большее. Прощение. И в тишине, последовавшей за слезами, начало чего-то нового.