Глава 37: Свой среди своих

Поляна, та самая, где когда-то пробудились дети Убежища 104, преобразилась. Вместо испуганных лиц и хаоса — царил шумный, пахнущий жареным мясом и дымом костра праздник. Длинные столы, сколоченные из подручных материалов, ломились от еды: запечённая дичь, овощи с гидропонных ферм, даже самодельное пиво и что-то покрепче. Музыка — живая, на гитаре и барабанах — смешивалась со смехом и криками.

Это была первая, по-настоящему большая победа. Они не просто выжили. Они нанесли удар. И это нужно было отпраздновать.

Все были здесь. Жан, раскрасневшийся, с кружкой пива, орал вместе со всеми какую-то дурацкую песню. Армин, улыбаясь, наблюдал за весельем, поправляя очки. Конни и Сайя пытались учить остальных замысловатому танцу. Даже Микаса, стоя у края поляны, позволяла лёгкой, почти незаметной улыбке касаться её губ, наблюдая, как Эрен обходит столы, хлопая друзей по плечу.

И только одна фигура оставалась в стороне. Энни сидела на пне у кромки леса, в тени, подальше от огня и шума. В руках она вертела пустую кружку. Она смотрела на это веселье, на этих людей, и чувствовала себя так, будто наблюдает за чужой жизнью через толстое стекло. Они праздновали спасение своего дома. А её дом был далеко. Её отец — мёртв. Её цель — уничтожение Института — казалась такой же далёкой, как и в первый день. Она была здесь, но не была здесь. Чужая. Беглянка. Орудие в чужой войне.

Тень упала на неё. Она подняла глаза. Перед ней стоял Эрен. В одной руке он держал две бутылки тёмного виски, в его глазах светилось редкое, непринуждённое веселье, но, встретившись с её взглядом, оно смягчилось пониманием.

— Ещё всё впереди, — тихо сказал он, чтобы слышала только она. — А пока... — он протянул ей одну из бутылок с ободряющей улыбкой, — сегодня можно и расслабиться!

Его голос, хоть и негромкий, прозвучал чётко. Смех и разговоры вокруг стали стихать. Один за другим, обитатели Убежища начали оборачиваться. Жан, с кружкой в руке, перестал петь. Армин смотрел с одобрением. Микаса повернула голову. Конни, Сайя, все-все-все — десятки пар глаз мягко и любопытно устремились на Энни, сидящую в тени.

Никто не смотрел с подозрением. Никто не смотрел с ненавистью. Только с тихим, тёплым ожиданием.

Эрен обернулся к собравшимся, его голос прозвучал громко и ясно, наполненный неподдельной теплотой:
— Добро пожаловать, Энни Леонхарт, в нашу большую семью!

На мгновение воцарилась тишина, а затем поляна взорвалась. Воодушевляющие крики, аплодисменты, радостные возгласы. «За Энни!», «За семью!», «За Убежище!». Жан, кряхтя, поднял свою кружку в её сторону. Микаса кивнула, и в её глазах читалось не просто принятие, а признание равной.

Энни замерла, сжимая в руке холодное стекло бутылки. Она смотрела на эти лица, на эти улыбки, на Эрена, который смотрел на неё с уверенностью, что сделал всё правильно. Лёд вокруг её сердца, ковавшийся годами одиночества и предательства, дал трещину. В горле встал ком. Это было страшнее любого боя. Страшнее любой пытки.

Она медленно, почти механически, подняла бутылку в ответ. Она не улыбалась. Не кричала. Но в её обычно ледяных глазах стояла влага, которую она отчаянно пыталась сдержать.

Один из младших детей, девочка, подбежала и робко потянула её за свободную руку к общему столу. Энни позволила себя увести.

Она не стала своей за один вечер. Раны были слишком глубоки. Но в эту ночь, под кронами искусственного леса, среди шума и смеха, она впервые за долгие годы перестала быть просто орудием мести. Она стала Энни. Номером 151 в большой, безумной, но невероятно живучей семье Убежища 104. И это чувство, пугающее и новое, было тем, за что уже стоило сражаться.