Глава 33
2 дня до рождества.
ЧОНГУК.
Мы с Лисой проводим утро у заснеженной горы Гленвей с Максом и Джорджем, наслаждаясь видами и рассказывая друг другу истории из жизни.
Мы делаем селфи, пьем чай из фляжки, а потом заканчиваем день сытным ужином в деревеньке Керрикил, где подают устрицы с хрустящим хлебом и «Гиннесс», устроившись за уютным столиком на двоих. Еще мы много говорим. Лиса делится подробностями той ночи, когда погиб Майкл, и ее последствиями – как она сбежала в Дублин, город такой пестрый, что ей почти удалось скрыться от реальности и почувствовать себя невидимкой.
– Мы все горюем по-разному, – напоминаю ей я. – Тогда тебе нужно было поступить именно так.
Я говорю о Ребекке, и как бы я ни пытался это игнорировать, боль от наступающего Рождества становится почти невыносимой. Нужно поговорить с Клод и оспорить ее идиотское правило о звонках раз в неделю, чтобы чаще общаться с дочерью.
– Попробуй найти компромисс, – советует мне Лиса, когда мы возвращаемся к машине. – Не действуй импульсивно. Рождество провоцирует нас на сильные эмоции. Знаю, что легче сказать, чем сделать, однако попробуй думать не только сердцем, но и головой.
Я постараюсь запомнить это – я бы тоже дал такой совет, но все совсем иначе, когда ты по другую сторону.
Проведя этот чудеснейший день, мы раскраснелись и заляпали свою обувь. Слой за слоем мы вскрыли друг перед другом свои жизни, тем самым будто очистившись, но на обратной дороге, придавленный праздничной атмосферой рождественских песен по радио, я чувствую, как во мне снова просыпаются старые страхи.
Завтра канун Рождества. Мне нужно поговорить с Клод. Нужно что-то изменить, и срочно. Я больше не буду терпеть ее условия и хочу сам решать, когда могу разговаривать со своим ребенком.
– Ты не против остановиться у магазина? – спрашивает Лиса, когда мы подъезжаем к деревне.
Я отвечаю не сразу. Мысли путаются, я пытаюсь придумать, что буду говорить Клод.
– Чонгук?
– Да, прости, конечно. Не вопрос, – бормочу я, потирая лоб и вздыхая. Я чувствую на себе взгляд Лисы. Ее голос полон беспокойства.
– Мне просто нужно купить пару вещей. Я недолго, – говорит она.
– Ты в порядке, Чонгук? Выглядишь так, будто мыслями где-то далеко.
Я грызу ноготь. Клод эту привычку терпеть не могла.
– Да, да, – быстро отвечаю я, чувствуя себя виноватым, что испорчу наше отличное настроение.
– Дело в Ребекке, да? – спрашивает она, когда я паркуюсь.
Я киваю. Выглядываю в окно: выпавший накануне снег смывает дождем. Я включаю дворники.
– Дай мне пару минут, – говорит она, открывая дверь. – Поговорим, когда я вернусь.
Она надевает капюшон, наклоняет голову, пытаясь спрятать лицо от дождя, и бежит к магазину.
Я тут же беру в руки телефон. Я должен сделать что-то прямо сейчас. Не могу так больше жить, мне не подходит этот режим: раз в неделю по пять минут. Завтра канун Рождества, и я хочу видеть Ребекку на каникулах каждый день, если она этого тоже хочет. Перед глазами все еще стоит ее заплаканное лицо, и от этой картины у меня разрывается сердце.
– Чонгук?
Реакция Клод один в один, как я ожидал: она самый настоящий волк в овечьей шкуре. Вежливый голосок, который в нужные моменты жалит, как оса, но в этот раз я не отступлю.
– Привет, Клод, хотел быстро кое-что с тобой обсудить.
– Я просто… погоди. Да, продолжай. Что такое?
Что такое? Я уже чувствую, как закипает кровь.
– Что-то случилось?
Я делаю глубокий вдох.
– Ничего не случилось, но я должен иметь возможность позвонить тебе в любой момент и спросить, как дела у Ребекки, – говорю я срывающимся голосом. – Прочие договоренности несправедливы по отношению ко мне и к нашей дочери.
– Чонгук, погоди.
Но я устал ждать.
– Нет, Клод, пора уже тебе меня выслушать. Мы с Ребеккой не можем быть заложниками того, что ты решила переехать. Я ее отец. И я хороший отец, и Ребекка меня любит.
Я не планировал поднимать эту тему прямо сейчас, но надо быть сильным. Пора уже привести свою жизнь в порядок, раз уж я помогаю это сделать всем остальным.
– Я уже много раз говорила, что не хочу ее расстраивать, – отвечает Клод таким резким голосом, который обычно сразу заставлял меня отступить, но не в этот раз. – Ты всегда очень подавлен, когда разговариваешь с ней. И не видишь, как она каждый раз плачет. Она очень боится, что тебе будет одиноко на Рождество.
– Я не один.
– Она как маленькая губка, – продолжает Клод, игнорируя мои слова. – Столько всего вбирает в себя, хоть и совсем еще ребенок.
– Поэтому наши разговоры и должны проходить не по расписанию. Мы даже не можем нормально попрощаться, потому что наш диалог не успевает подойти к логическому завершению, – говорю я ей, отстаивая наши с дочерью интересы. Надо было так сделать давным-давно. – Это было твое решение, Клод, но именно мы с Ребеккой расплачиваемся за него. Теперь это прекратится. Я буду звонить ей, когда захочу, и она тоже. Никаких больше бесед по расписанию, никаких таймеров. Я прошу немногого, черт, это уже даже не просьба. Ты заявила, что увозишь Ребекку жить в Испанию, а я заявляю, что могу звонить ей в любое время, и она может звонить мне. Я ее отец, и мы можем разговаривать, когда пожелаем, а не когда ты нам разрешишь.
Я вижу, что Лиса возвращается из магазина, но о ее реакции на мой спонтанный звонок можно не переживать: Клод уже бросила трубку, даже не попытавшись договориться со мной о чем-то, на что она не согласна. Все как обычно.
Я невероятно вымотан, но, несмотря на то, сколько сил от меня потребовал этот разговор, чувствую себя воодушевленным.
Словно я отыскал ту ясность, за которой гнался, силу, которая была мне нужна, чтобы выразить свои желания и мысли насчет этой договоренности, которая пожирала меня изнутри, и осознал: я не обязан делать то, что мне велит Клод. Я не буду ждать три месяца, чтобы повидаться с дочерью. Я не буду ждать пятницы, чтобы поговорить с ней пять минут.
– Я так горжусь тем, что ты решил отстоять свои интересы, – говорит мне Лиса, когда мы возвращаемся в дом. – Собираешься повидаться с Ребеккой до конца праздников?
– Сто процентов, – отвечаю я, чувствуя, как по венам бежит уверенность. – Я не собираюсь ждать до Пасхи.
– Ты пережил весь этот снег, так что заслуживаешь увидеть немного солнца, – говорит она.
– Спасибо, Лиса. Прости, я в смешанных чувствах. Наверное, этого стоило ожидать накануне Рождества.
Когда мы сворачиваем на подъездную дорожку нашего уединенного коттеджа, я надеюсь, что моя уверенность будет только расти, но эта история… я не сомневаюсь, она еще далека до завершения.
ЛИСА.
Чонгук притих.
Я готовлю ужин, делаю нам какао, наливаю вино, подкидываю поленья в камин, но что бы я ни говорила, он, кажется, от меня ускользает.
Сегодня мы уже не танцуем в кухне. Не слушаем рождественские песни, не ютимся перед телевизором. Чонгук у камина читает книгу. Я листаю ленту соцсетей, смотрю на улыбающиеся лица моих друзей на семейных фотографиях. Их дети выглядят так, будто вот-вот лопнут от радости.
В каком-то смысле это уютная тишина. Но потом я перевожу взгляд на хмурое лицо Чонгука и понимаю, что хоть он и переворачивает страницы, вряд ли понимает, что там написано.
– Знаю, это не что-то грандиозное, но у меня для тебя есть небольшой подарок.
Я не хочу его беспокоить или давить, но, кажется, сейчас правильный момент, чтобы попытаться его подбодрить. Хоть немного.
– Ох, Лиса. Ты так добра.
Он откладывает книгу, снимает очки и широко мне улыбается.
– Он, правда, совсем маленький, – быстро добавляю я.
Жду, пока он развернет упаковку. Когда он снимает серебристую бумагу, сердце трепещет, а глаза наливаются слезами – я вдруг осознаю, что не знаю, увидимся ли мы еще когда-нибудь после Рождества. Но пока я выбираю жить настоящим моментом. Когда по его лицу расползается улыбка, я понимаю, что не променяла бы это ни на что другое.
– Ты не перестаешь меня удивлять, Лиса, – говорит он, рассматривая деревянную фоторамку ручной работы, декорированную незабудками. – Как ты заставила этих негодников позировать?
– Было непросто, но угощения помогли. Я распечатала ее вчера, когда мы гуляли со Стейси.
– Лиса, это невероятно, – говорит он, качая головой. – Воспоминания, которые мы создали вместе, навсегда останутся со мной. Идеально.
Мы оба разглядываем фотографию Макса и Джорджа, сидящих на ступеньках коттеджа «У моря». Из трубы валит дым, через окно видны ярко-оранжевые языки пламени в камине, а землю покрывает толстое одеяло снега. Макс по-хулигански склонил голову набок, а Джордж довольно высунул язык. Но самое прекрасное, что над ними раскинулось ночное небо Донегола, полное звезд, на которые мы тогда смотрели вместе.
– Ладно, твоя очередь.
– Что?
– У дураков мысли схожи, – говорит Чонгук и тянется куда-то под диван, вытаскивая аккуратно запакованный подарок с биркой в форме розы.
– Когда увидел ее, сразу о тебе вспомнил и решил подарить. Надеюсь, понравится.
Первое, о чем я думаю, – юбка в горошек, которую он заметил во время шопинга, но подарок в форме небольшой коробочки, еще и тяжелый.
Я выпрямляю спину и расправляюсь с упаковкой гораздо быстрее, чем это сделал он. Сняв ее, я вижу невероятно изящно декорированную, восхитительную музыкальную шкатулку из ореха. Я закрываю рот ладонью.
– Открой ее, – шепчет он.
Я медленно поднимаю крышку. Воздух заполняет звенящая мелодия, а в центре крутится крошечная балерина. По лицу катятся слезы счастья, когда я понимаю, что за музыка играет.
– Композиция называется «Приветствие любви», – говорит Чонгук. – Я купил ее на рождественской ярмарке. Это винтаж – модное слово, которое на самом деле означает, что она не новая и у нее немного сколот угол, но я подумал, что она такая же вневременная, как и ты.
– «Приветствие любви»… – шепчу я.
– Ты ее знаешь?
– Моя бабушка Молли… Когда мы гостили здесь, она ставила эту мелодию нам с сестрой, чтобы мы поскорее засыпали, – говорю я, следя за тем, как крошечная балерина все крутится и крутится вокруг своей оси, пока мягкая металлическая мелодия наполняет комнату. – Это была ее музыкальная шкатулка, Чонгук. Я всегда хотела ее найти, но это сделал ты.
Чонгук от изумления открывает рот, я испытываю такие же чувства.
– Я понятия не имел, – говорит он озадаченно. – Но теперь ты можешь слушать ее всегда, где бы ни была, и вспоминать, как мы провели Рождество в домике твоей бабушки и свое детство, которые ты провела с ней.
Я совершенно потрясена.
Сделав глубокий вдох, я забрасываю руки Чонгуку на плечи, обвиваю вокруг шеи, и целую: сперва осторожно, но как только его пухлые губы размыкаются, поцелуй становится глубже. Я еще не испытывала подобной страсти.
Его сильные руки обхватывают меня за талию и тянут ближе, мы сливаемся в единое целое.
Мелодия из шкатулки заполняет гостиную, в которой мы провели так много чудесных часов вместе. Я мечтала о таком поцелуе – но не смела мечтать о том, чтобы он случился с Чонгуком. Тепло, естественно, мы наконец поддались желанию, которое терзало нас несколько дней. Я чувствую древесный запах его пены после бритья, чувствую вкус его кожи, пьянею от него.
– Я так долго этого хотел, – бормочет он, целуя мою шею, и от этого у меня дрожат колени. – Ты понятия не имеешь, сколько раз приходилось себя сдерживать.
– Я тоже, – шепчу я, и мы вместе падаем на диван, где в танцующем свете камина выпускаем то напряжение, которое копилось так долго.
Сильно позже, с новым теплом в сердце, я попиваю вино, пока Чонгук организует вкусный ужин из хлеба, сыра и оливок. А потом мы засыпаем, охваченные чувством, которое хотим сохранить навсегда.
* * *
Сперва все идеально.
Я засыпаю у Чонгука в объятиях, но, проснувшись всего через несколько часов от сильного сердцебиения и осознав, что время за полночь, понимаю, что я еще не готова.
Мне снился Майкл, и даже сейчас, когда сон развеялся, я вижу его лицо, его ладонь в моей, машину скорой помощи, гроб, плачущих скорбящих, обращенные на меня глаза.
Уже четвертый год подряд от этого дня у меня кровь стынет в жилах.
Я ворочаюсь в кровати. Наблюдаю за спящим Чонгуком, и меня захлестывает волна ужаса. Вместо красивого, доброго мужчины, которого я узнавала последние девять дней, я вижу лишь незнакомца. И чувствую лишь предательство.
Сегодня годовщина смерти Майкла. Что я наделала? Почему, ради всего святого, я здесь?
Обернувшись одеялом, я беру с кровати подушку и на цыпочках крадусь вниз, моля, чтобы собаки не разбудили Чонгука. Устроив импровизированную постель на диване, я пытаюсь уснуть, но ко мне возвращаются звуки и запахи той ужасной ночи.
Я слышу, как визжат шины, когда нас заносит. Чувствую запах жженой резины. Я вожусь с подушкой безопасности, не могу дышать.
Зову его по имени. Тянусь к его руке.
Теплая. Я еще не знаю, что он меня уже не слышит.
Я еще не знаю, но на полу что-то блестит. Не замечаю, пока полицейский не протягивает мне, дрожащей под одеялом на обочине, кольцо.
– Это не мое, – говорю я полицейскому.
И понимаю потом: должно было стать моим. Майкл собирался сделать мне предложение. Он вез меня на маяк. Хотел спросить, выйду ли я за него.
Сейчас стошнит. Я бегу в туалет и меня выворачивает, когда ужас той ночи снова наказывает меня. В горле горит от желчи, и теплота вечера с Чонгуком покидает меня. Потому что я не заслуживаю быть счастливой на Рождество. Это несправедливо по отношению к Майклу.
В тишине ночи я достаю из коридора чемодан. Прокравшись наверх, вынимаю все свои вещи из шкафа. Сажаю Джорджа в машину. И, прежде чем уехать, оставляю Чонгуку последнее сообщение на доске.
Я не могу быть ни с кем, кроме Майкла. Не могу так с ним поступить. Мне нужно уехать отсюда.