Глава 32
ЛИСА.
На душе теплеет, когда я вижу выражение лица Чонгука. Он задремал на диване, пока я готовила, а сейчас заходит в кухню, чтобы поужинать.
Мама всегда учила, что надо использовать воображение, когда готовишь еду из того, что осталось в холодильнике. И хоть в кулинарии я не так таланлива, как Чонгук, за приготовленный ужин меня распирает гордость: я сделала жаренную в сливках курицу с белым вином и сытными зимними овощами. В качестве гарнира у нас рассыпчатый рис и ароматная чесночная картошка. Выглядит очень впечатляюще – как и маленький столик, который я оживила свечами, блестящими ароматизированными шишками, оставшимися после того, как я мастерила рождественские венки.
Свет приглушен, в комнате тепло, а еда выглядит очень аппетитно – надеюсь, и на вкус она будет ничего. И ко всему прочему, еще несколько дней я проведу в компании прекрасного мужчины. Я бы ущипнула себя, если бы он не стоял прямо передо мной.
– Да ты полна сюрпризов, – говорит он, выдвигая стул, пока я накладываю еду. – Лиса, выглядит и пахнет изумительно. Курица а-ля Кинг?
– Понятия не имею, о чем ты говоришь. Но если хочешь, то пусть будет так.
Он берет вилку, не сводя глаз со стоящей перед ним тарелки.
– Курица а-ля Лиса, – шутит он, бросая на меня смешливый взгляд, а потом принимается за еду.
Я, затаив дыхание, жду его вердикта.
Я наблюдаю за ним с другой стороны миниатюрного круглого столика и позволяю себе на мгновение испытать удовлетворение от того, что у меня что-то получилось. Чонгук был так добр ко мне. Я часто отдаю много энергии на работе, пытаясь уверить клиентов, что они в хороших руках, но уже очень давно я не делала для других чего-то столь простого, как домашний ужин, приготовленный с заботой и вниманием.
Я привыкла ходить с друзьями в кафе или перекусывать на ходу сэндвичем, но, очевидно, забыла, какая это забота и близость: сперва приготовить, а потом разделить с кем-то трапезу. С человеком, общество которого так приятно; который, кажется, пробуждает во мне лучшие качества.
Я забыла, сколько удовлетворения может принести такой простой жест и как, приложив немного усилий ради тех, кто нам дорог, на тарелке можно обнажить душу. От восторга на лице Чонгука, которому пришлось по нраву мое простое блюдо, становится неожиданно тепло.
– На вкус просто великолепно. Честное слово, Лиса, – говорит он, с аппетитом уминая курицу. – Вау. Восторг. Я даже не помню, когда для меня в последний раз кто-то готовил. Спасибо. Мне очень приятно.
Мы едим, запертые в небольшом домике в этот снежный декабрьский вечер, и меня словно что-то щекочет изнутри. Беседа льется плавно, мы даже не пытаемся отрицать, что между нами что-то происходит, и чувства нарастают со скоростью света. Мы забираемся все глубже и глубже в сердца друг друга.
– Расскажи побольше о своей семье, – просит меня Чонгук.
Я принимаюсь счастливо рассказывать о своей прекрасной самоотверженной матери, которая всегда кажется мне такой сильной и благоразумной, несмотря на все испытания, которые выпали на ее долю.
Я шучу о своей сестре Саре, о ее отношениях с мужем, которые на фоне моей изменчивой личной жизни кажутся просто идеальными. Но настроение падает, когда я заговариваю о своем отце.
– Мы с папой… ну, мы сейчас почти не общаемся, – говорю я, сглатывая ком в горле. – Он человек бескомпромиссный. Если говорит что-то – то прямо, по-другому никак. Иногда это весело, иногда ужасно, но последнее время он так меня жалеет, что едва может смотреть мне в глаза.
Чонгук откидывается на спинку стула. Он выглядит таким расслабленным и таким невероятно сексуальным в переменчивом свете свечей.
– Ох, Лиса, – говорит он мне, подливая нам вина. – Разных людей мы любим по-разному. По крайней мере, так мне кажется.
Я внимательно слушаю.
– Например, когда мы росли, все внимание матери доставалось Хелене, – объясняет он. – Для нее я был словно невидимкой, но потом сестра попала в аварию, и это изменило все.
– Какой ужас.
Он замолкает. Отправляет в рот порцию риса. Выжидает. В его глазах просто невыносимая боль.
– У нее был парень. Хороший пацан, Колин, и они отправились на первое свидание в кино. У Хелены была травма шеи, а Колин отделался испугом. Через пару недель у нее случился ишемический инсульт, вызванный снижением уровня кислорода в мозге. Ей было семнадцать.
Я роняю голову в ладони и тру виски. Я слышу только визг шин. Лязг металла. Крики.
– Лиса?
– Мне ужасно жаль, Чонгук, – шепчу я и, перегнувшись через стол, беру его за руку. – Бедная Хелена.
Он выдерживает паузу, прежде чем снова заговорить.
– Ее жизнь навсегда изменилась. Медсестры, врачи, реабилитации, а потом и лечение в специальных заведениях, когда ей так была нужна свобода, независимость. Но мама изменилась даже сильнее, чем сестра. Она словно не смогла справиться с трагедией, которая превратила ее драгоценную дочь в другого человека, и, чтобы справиться с болью, она начала пить. Наблюдать за этим было ужасно. Папа отреагировал похоже, но я не сомневаюсь, что по-своему они любили нас обоих.
Я отпиваю вино, чувствуя на губах прохладу, и понимаю, как легко сама могла пойти той же дорогой, чтобы притупить боль.
– В твоей жизни было столько горя, Чонгук, но ты все еще способен на эмпатию, ты помогаешь, – говорю я. – Ты очень добрый человек. А как сейчас твои родители?
Он улыбается, но я вижу, что это грустная улыбка.
– Ну… это последний гвоздь в крышке гроба, если так можно сказать. Мы потеряли их через несколько лет после инсульта Хелены. Так что, пока не родилась Ребекка, Хелена была для меня всем. Каждое Рождество я устраивал представление с подарками, лучшей едой и ночевкой у меня дома. В последние годы мы были с ней и Ребеккой, но в этот раз мне нужно было взять перерыв. Побыть там, где я смогу отдохнуть и все обдумать, чтобы снова стать достойным братом Хелене и отцом Ребекке. Делает ли это меня эгоистом?
– Конечно, нет, – отвечаю я. – Я слышала, как ты говоришь с Хеленой. Ты лучший брат на свете, и я уверена, что одно Рождество этого не изменит. Она тебя обожает.
Он сияет, когда слышит эти слова, и задумчиво возвращается к ужину. Кажется таким странным, что мы, два человека, так поглощенные друг другом, впервые сидим за столом и нормально разговариваем по душам. С каждым словом, которое он произносит, я узнаю его все лучше.
– Мне пришлось хорошенько поработать над собой, чтобы помогать другим, – говорит он мне, сперва тщательно обдумав свои слова. – Да, это если коротко. Я трудился, чтобы оказаться в душевном плане там, где я сейчас, но отъезд дочери меня сильно пошатнул. Однако я начинаю видеть какой-то свет в конце тоннеля, а это я и хотел получить от своей одинокой поездки.
Он кажется таким сильным и уверенным. Более спокойным, чем мужчина, с которым я познакомилась несколько дней назад.
– А вместо этого оказался со мной.
Он пристально меня изучает, как будто мои слова слишком хороши, чтобы быть правдой.
Играющая на фоне классическая музыка словно становится громче, и я понимаю, что слышу собственный пульс.
– И я бы не хотел этого менять, – говорит он.
Боже.
Между нами стол, свечи и горячий ужин, но он находит мою ладонь и сжимает в своей. Этого достаточно, чтобы по моей коже побежали мурашки до самых кончиков пальцев ног.
– Так о чем мы говорили, пока я не принялся рассказывать трагичную историю своей жизни? – спрашивает он, смаргивая напряжение момента, который мы только что разделили.
– Ты мне говорил о… о том, что, по твоему мнению, люди любят по-разному. Это было к моим отношениям с папой.
– Да, я так смотрю на собственные семейные взаимодействия. Не пойми меня неправильно, я иногда жалуюсь на Хелену и на то, как она от меня зависит, звонит постоянно, но только про себя. Или Максу, если он оказывается рядом.
– Ты очень преданный.
Он смеется.
– Спасибо. Но и эгоистом я быть могу.
Я пожимаю плечами.
– Всем иногда нужно личное пространство, в этом нет ничего такого.
– А ты хороша.
Я медленно кладу нож и вилку. Я так старалась и надеялась, что сегодняшний вечер будет идеальным, и пока таким он и получается.
– Мне всегда казалось, что я в семье паршивая овца, но вслух об этом никогда не говорила, – признаюсь я. – Я была бунтаркой, а сестра – белее снега. И так по сей день.
– Тогда ты уникальна, – быстро отвечает он. – Быть уникальной интересней, чем правильной.
Я не могу сдержать улыбки.
– Еще я упрямая.
Он тоже улыбается.
– Ты хочешь сказать, смелая.
– И с деньгами не умею обращаться.
– Потому что очень щедра, – мгновенно откликается он. – Я так и подумал.
– Ха, ну спасибо.
– Все дело в перспективе, – говорит он, и в животе у меня начинают порхать бабочки. – Все мы устроены по-разному и на нас влияют разные вещи, Лиса. Ты творческая и яркая. Ты озаряешь светом все вокруг.
– Мой парень погиб, – слова вылетают из меня как лава из вулкана. Я не собиралась этого говорить, но, если вдруг меня хвалят, я чувствую необходимость рассказать правду. Не хочу, чтобы кто-то строил иллюзии на мой счет.
Чонгука будто током ударило.
– Боже. Лиса.
– Мы попали в аварию накануне Рождества три года назад, – продолжаю я, чувствуя, как щиплет глаза и перехватывает дыхание. – С тех пор я поклялась встречать Рождество одна. Или, по крайней мере, пока не почувствую, что заслужила праздник.
Чонгук замолкает. Кажется, будто мои слова ранили его в самое сердце. Но раз уж я начала, не хочу останавливаться, пока он не узнает обо мне всю правду. Мне с многим нужно справиться. Быть в коттедже восхитительно, но это не реальная жизнь, а я хочу, чтобы он узнал меня полностью. Со всеми дурными сторонами.
Чонгук блуждает взглядом по комнате, и мне вдруг кажется, что я обнажена. Словно скинула кожу перед этим чудесным мужчиной, и теперь он сбежит, не пожелав меня больше знать. Я бы не стала его винить.
– Ох, Лиса, – говорит он, и я закрываю глаза, готовясь к тому, что в его глазах я больше не буду такой же, как пару минут назад. – Ты была с ним, когда все случилось?
– Да.
– Как это произошло? – мягко спрашивает он.
– Он умер… в ту же секунду. Прямо на месте, – заикаюсь я. – Я позвонила в скорую, но было слишком поздно. Его уже не стало.
Я хватаю ртом воздух, когда в моем воображении всплывает лицо Майкла, словно меня подстрелили.
– Я кричала. Звала его. Достала телефон, но руки так тряслись, что я едва могла его удержать. Но экстренный вызов нажать получилось. Я плохо помню. Все как в тумане. Как в кошмаре.
Я пытаюсь не расплакаться перед Чонгуком, но звуки в моей голове набирают обороты, как старый двигатель, который неожиданно завелся.
Я вспоминаю песню, которую поставил Майкл, запах сигарет, которым пропахла машина, тень от закатного солнца на его лице, как он стиснул мою ладонь и, задумавшись, посмотрел вниз, на наши переплетенные пальцы. Визг тормозов, столкновение, дым, тишину.
Чонгук ждет. Не спешит, не бросает первое, что приходит в голову, лишь бы не молчать. Он просто сидит и держит меня за руку, пока я всхлипываю, как ребенок.
Я утираю слезы тыльной стороной ладони. Чонгук передает мне чистую салфетку.
– Думаю, ты невероятно сильная, раз можешь в одиночку нести такую ношу, – говорит он и уверенно смотрит на меня. – Поэтому так полезно разговаривать. Иногда слово «сильный» используют потому, что у нас нет другого входа, кроме как продолжать жить. Мы продолжаем жить, уязвимые, но храбрые. Даже храбрейшим из нас нужна помощь, и это нормально.
Я отталкиваю от себя тарелку и прячу лицо в ладонях.
– Лиса, посмотри на меня.
Но я не могу.
Меня бросает в жар, от одной мысли о еде к горлу подкатывает тошнота. Я принимаюсь гонять еду, которую готовила с такой тщательностью, туда-сюда по тарелке, и впервые с приезда в коттедж меня захлестывают паника и клаустрофобия, не давая дышать.
– Я… я отвлекла его, Чонгук, – признаюсь я, и эти слова словно режут мне душу. – Взяла его за руку, когда он был за рулем. Ну разве так можно? Почему я это сделала? Он отвел взгляд от дороги и улыбнулся, а потом…
Чонгук встает и, обойдя стол, оказывается рядом со мной.
– Лиса, ты ни в чем не виновата, – тихо шепчет он, и на этот раз я смотрю ему в глаза. – Надеюсь, ты и так это знаешь, но, если поможет, я тебе напомню: ты не виновата. Ты через многое прошла, и я очень сочувствую твоей потере, но с тобой все будет хорошо. Правда.
– Но…
Я выглядываю из кухонного окна в синее ночное небо, непривычно яркое для этих краев. Это снежинки отражают свет луны. Я думаю о маяке, он стоит, такой высокий и сильный, и каждый день его омывают волны, несущие разрушение и хаос.
Я знаю, что Чонгук прав. Всегда знала, но как хорошо услышать это от кого-то еще.
– Ты не виновата, – говорит он очень уверенно, но мягко.
– Думаю, мой отец винит в случившемся меня. Я выпила шампанского перед тем, как мы вышли из дома, и он думает, что в машине я дурачилась, отвлекала его от дороги.
Чонгук прикрывает глаза.
– Твой папа так и сказал?
Я качаю головой.
– Он никогда не говорил такого?
Я снова качаю головой.
– Лиса, ты могла приписать ему чувства, которых на самом деле не существует. Тебе надо узнать, правда ли твой отец так считает или это только твои домыслы. Понимаешь?
Я смотрю Чонгуку в глаза и медленно киваю. Почему-то в его словах больше смысла, чем в чем-либо еще.
– Я знаю, что в это трудно поверить, но мы можем контролировать свои мысли. Можем выбирать, как говорить с самими собой. Мысли – это всего лишь мысли. Когда понимаешь, как ими управлять, они больше не могут управлять тобой. Тебе надо поговорить с папой, потому что его мнение может сильно отличаться от того, что ты ему приписала.
– Да, – бормочу я. – Да, понимаю. Спасибо. Прости, что испортила наш первый совместный ужин.
– Не испортила, – улыбается он. – А теперь давай подышим и доедим твой кулинарный шедевр. А потом посмотрим по телику что-нибудь дурацкое. Или еще поговорим, если хочешь.
– Что-нибудь дурацкое по телику мне подходит.
– Спасибо тебе за смелость и открытость, – отвечает он. – Сегодняшний день был идеальным.
– Да, так и есть.
– И сейчас, – продолжает он, – ты кажешься мне еще прекрасней, чем раньше, Лиса. А планка была довольно высокой, уж поверь.