Глава 13
ЛИСА.
– Булочки с белым шоколадом и малиной, только из духовки вытащил. Давай, попробуй.
– Вы меня балуете, Шон.
Шон склоняет голову набок, в одной руке у него блокнот, а ручка во второй замерла в воздухе. В кафе сейчас полно народу, что разительно отличается от картины, которую я видела пару дней назад.
– Из эгоистичных соображений. Мне нравится, когда Джордж приходит в гости.
– Ну спасибо. Я, значит, не нравлюсь?
Он усмехается и кладет ладонь мне на плечо.
– Я шучу, конечно. Так, будешь латте с корицей, как в прошлый раз?
– Да, пожалуйста.
– Как в прошлый раз. С удовольствием приготовлю, моя дорогая, – говорит он, уходя за стойку и бормоча под нос. – Принесу воды твоему другу. Про Джорджа забыть никак нельзя. Старине Джорджу воды и угощение, а даме кофе и булочку.
Кофейня заполнилась замерзшими и проголодавшимися гуляющими, а я пытаюсь прийти в себя после своего разгула в лавке хендмейда, но телефон очень вовремя присылает оповещение: отвлекает меня от дальнейшего погружения в прошлое.
"Оставил ключ под ковриком."
Это Чонгук.
И попросил Расти дать нам еще комплект, чтобы не возиться. Он сказал, это меньшее, что он может сделать. Обещал положить в конверт и опустить в почтовый ящик.
Чонгук, как всегда, в своем репертуаре. Как ни странно, меня это успокаивает, несмотря на список его правил. Я долго жила в режиме турбулентности, но спустя всего день в своем любимом месте я снова могу дышать.
Спасибо,
печатаю я в ответ и кладу телефон на стол, но он снова оповещает о сообщении.
"Купил еще свежего хлеба и молока. Доска на холодильнике, можно оставлять там послания на тему еды."
Я вслух смеюсь над его простодушием, оно довольно мило, но я не могу устоять и не вставить шпильку.
"Вы всегда ставите точки в конце сообщений?"
По-детски подкалываю я.
Надеюсь, он не обиделся. Я всего так, чуть-чуть язвлю. После последних событий я немного не в себе, но, надеюсь, кофе с булочкой плавно вернут меня на землю.
Вы не очень много пропускаете,
приходит тут же сообщение.
Хорошего дня!
А потом и еще одно.
"Еще – и довольно часто – ставлю восклицательные знаки. Это тоже раздражает, так что заранее прошу прощения!!!"
Так у него все-таки есть чувство юмора! Я могла бы привыкнуть к Чонгуку и его четким порядкам, но так не пойдет. Нам не стоит сближаться.
Шон появляется с миской воды для Джорджа и, наклоняясь, аккуратно ставит ее на пол, немного пролив в процессе.
– Уф. Кто-то хотел пить, – говорит он, довольно наблюдая за тем, как Джордж лакает. – Как бы то ни было, здорово видеть, как ты улыбаешься.
Я поднимаю брови.
– Кто, я или Джордж?
– Ты, глупышка, – отвечает он. – Не хочу лезть не в свое дело, дорогуша, но ты только что улыбалась своему мобильнику. Приятное было зрелище.
– Да?
– Да, и тебе очень идет эта улыбка, – говорит он мне. – Пойду принесу твой кофе. Сейчас вернусь.
ЧОНГУК.
Я нажимаю номер Клод и потираю руки. Дочка вот-вот ответит на мой звонок. Я считал дни, часы и минуты, и вот, когда этот момент наконец наступил, я едва не лопаюсь от нетерпения.
На улице темно, хоть глаз выколи. Снег падает густым покровом, а я сижу у огня в тихом пабе «Таверна у маяка» с тарелкой мидий и пинтой «Гиннесса». Мне сейчас не помешает немного жидкой храбрости.
Наконец-то пятница.
Если точнее, пятница, шесть часов вечера: время, на которое назначен еженедельный звонок самой прекрасной девочке.
Моей Ребекке.
Экран зажигается, показывая мне фотографию Ребекки с мамой, на них обеих солнцезащитные очки и розовые шляпки с огромными полями. Они улыбаются солнцу на Тенерифе, в сотнях километров от меня.
Давай будем созваниваться раз в неделю, пока она тут не пообвыкнет, – сказала мне Клод.
– Не хочу ее расстраивать накануне Рождества твоими частыми появлениями. Пусть акклиматизируется, и мы придумаем другое расписание.
Я медленно дышу. Быстрее, чем обычно, но во всей этой ситуации нет ничего обычного. С тех пор как Клод и ее новый муж – которого она встретила, казалось, минут пять назад, – решили увезти мою семилетнюю дочь в другую страну, весь мой мир перевернулся с ног на голову.
Ребекка не заставляет меня ждать и берет трубку после второго гудка. Боже, она ждала этого так же, как и я.
– ПАПОЧКА!
В носу щиплет, а глаза горят. Она уже немного загорела, голубые глаза блестят, даже почти уже не шепелявит: растут новые передние зубы. Оливковая кожа, которую она унаследовала от моей семьи, хорошо себя чувствует под средиземным солнцем даже зимой. Как бы я этого ни отрицал, она уже выглядит по-другому, всего шесть недель спустя. Прошло только шесть недель с тех пор, как я попрощался с ней и посадил малышку в самолет.
– Какая же ты! – шепчу я, зрение затуманивается.
Я моргаю. Только бы не заплакать. Я не плачу на глазах у своей дочери.
– Привет, папочка!
– Ребекка, милая. Как здорово тебя видеть. Как ты? Ты…
Я хочу спросить, ждет ли она Санту, но слова застревают в горле.
– До Рождества всего восемь дней, но здесь так солнечно, пап. Ужасно странно.
– Получается, никаких снеговиков?
Она хихикает и закрывает ладошкой рот. Ее маленькие ногти накрашены бирюзовым. Ей всегда нравилось, когда я красил ей ногти. Если я хотел ее рассмешить, то позволял накрасить и мне тоже.
– Глупый, снеговик бы тут растаял! – отвечает она, хмурясь. – В магазине есть местечко, но там Санта в шортах, так что ненастоящий. У него светлая борода и он слишком худой для Санты.
Я поглощаю каждое ее слово.
– Не заметила там нигде эльфов?
Она задумчиво морщит розовые губы.
– Не уверена, что эльфы знают, что я теперь тут живу. Но мама говорит, что к Рождеству узнают. Как думаешь, пап?
– Уверен, они тебя найдут, дорогая. Санта все знает, и эльфы всегда наготове, если ребенок переезжает в другой дом. Я бы на твоем месте не беспокоился.
Как я могу не быть больше частью ее жизни? Раньше мы с дочкой целыми днями разговаривали, я выдумывал истории про говорящих животных, невероятные приключения героев из моего воображения и детства, а она сияла. Но Рождество всегда было нашей любимой темой и лучшим сеттингом для сказок. Мы могли часами болтать о привычках Санты и его эльфов.
Как все могло так быстро и так сильно измениться? Мы с ее матерью давно не вместе, но родительство всегда было для нас в приоритете. Ребекка была в приоритете. Рождество мы всегда проводили вместе, чтобы не упустить магию этого невинного возраста.
В моей жизни были девушки, и Клод встречалась с хорошими мужчинами, но Рождество всегда было нашим, нашим с Ребеккой. Пока не появился Роб и не увез их обеих в солнечную страну. Я даже не успел его узнать или осмыслить его грандиозные планы на мою дочь, они просто взяли и уехали.
– Расскажи еще что-нибудь. Чем ты занимаешься?
Сердце стучит в такт часам. Я не хочу прощаться, но и от одного только ее вида душа рвется на части. Я прежде не испытывал подобной боли. Может, так ощущается разбитое на тысячу осколков сердце?
– Эм… У меня новый купальник…
Она задумывается на мгновение, голубые глаза стреляют вверх, к потолку.
– Друзей новых завела?
Она сияет.
– Да… ну, нет. Не совсем. Завела, но он здесь только на праздники, – признается она. – Но мама сказала, что, когда после каникул начнется школа, я заведу много новых друзей.
– Обязательно, милая, – говорю я. Как бы мне хотелось потянуться и обнять ее через экран.
– Тебе грустно, папочка? – спрашивает она. – Выглядишь чуть-чуть грустным.
Я прикусываю губу и выдавливаю улыбку. От звука ее голоса хочется плакать.
– Нет, совсем не грустно, родная, просто что-то в глаз попало, – быстро вру я.
– Как ресничка? Помнишь, мне как-то попала, а потом сама вышла? Ты говорил, что выйдет.
– Помню, – отвечаю я. Я все помню.
– Тебе постричься надо, – хихикает она. – Такие волосы длинные.
Я ерошу волосы, начесывая их вперед, и она смеется.
– Ай, а мне нравится! Смотри как хорошо. Что думаешь?
– Нет, – верещит она. – Постригись!
– Я хочу такие же длинные, как у тебя, – шучу я. – Когда они у тебя успели так вырасти?
Глаза у нее расширяются: она обожает говорить про волосы. Откидывает назад голову, чтобы они казались еще длиннее, чем есть на самом деле.
– Я хочу быть как Покахонтас.
Живот скручивает. Даже пинта сливочного «Гиннесса» и миска горячих мидий не может отвлечь меня от любимого личика.
– Знаешь что?
– Что?
– Знаешь!
Она закатывает глаза и хихикает.
– Просто расскажи, пап! Не обязательно всегда говорить «знаешь что».
– Ладно, я ужасно хотел тебе рассказать, – гордо объявляю я. – Я скачал приложение, буду учить испанский, чтобы не отставать от тебя в новом году.
– Круто!
Сердце в груди заходится стуком. Я дотрагиваюсь до ее лица на экране и остро ощущаю расстояние, разделяющее нас. Мне вспоминается день, когда она сделала первые шаги. День, когда я учил ее кататься на велосипеде. У нее впереди еще столько новых опытов, а я пропущу их все.
– Может, даже с домашкой смогу тебе помогать? Будем вместе ее делать в зуме. Я все устрою.
Я замечаю пушистую, очень дорогую на вид елку, устроившуюся на белой плитке их нового дома. Пытаюсь игнорировать мать Ребекки, разгуливающую на заднем фоне, но от одного только, пусть и эпизодически, вида Клод закипает кровь. Я пытаюсь, как могу, избавиться от этого чувства. Я уже высказал все, что думаю, о ее решении переехать на Тенерифе, особенно прямо перед Рождеством.
– Не могу представить, как ты говоришь на испанском, пап, – хихикает Ребекка.
– Чего это? Я говорю на итальянском и немного на ирландском, помнишь?
– Помню. Ну ладно, может, у тебя и получится выучить, – отвечает она, заправляя за ухо прядь, чтобы похвастаться новыми сережками-гвоздиками. – Роб уже научил меня говорить «привет», «пока», «собака» и «кошка».
– Мило с его стороны.
Роб, как всегда, впереди планеты всей. Я рад, что Ребекка и понятия не имеет, как мне сейчас больно.
– Мы с мамочкой и Робом учим по десять слов каждый день, чтобы, придя в школу, я уже много знала, – объясняет она.
Мы с мамочкой и Робом.
Я выдавливаю улыбку, но чем больше попыток смириться с этой ситуацией я предпринимаю, тем шире становится разлом в моем сердце. Ничего он не упустит, старина Роб. Всегда на десять шагов, или на десять слов, впереди меня, когда дело касается моей семилетней дочери.
Теперь я обо всем в ее жизни узнаю последним, есть же Роб. Богатенький Роб с домом на Канарских островах, Роб, увезший мою дочь куда-то, где она не может говорить на своем языке и где на Рождество жара.
Это ненадолго, – сказал мне Нил, как только услышал о поспешной свадьбе Клод и скоропостижном отъезде.
– Сам увидишь. Поспешишь – людей насмешишь, поверь мне.
Я, конечно, желаю своей бывшей счастья. Просто хотелось бы, чтобы мы жили в одной стране и воспитывали дочь вместе.
– А ты где? – спрашивает Ребекка. – И где Макс? Хелена с вами?
Я прикусываю губу, думая о том, что вживую увижу Ребекку только на Пасху, и борюсь со слезами.
– Нет, милая, – вздыхаю я. – Хелена в этом году празднует у себя дома. Тут только мы с Максом.
– Можно мне его увидеть?
Я поворачиваю экран, чтобы показать Макса, сопящего у огня.
– Мы приехали провести Рождество в небольшом домике в Донеголе, – быстро говорю я, надеясь, что вид Макса не вызвал у нее тоску по дому. – Тут есть местечко, называется Фанад, мы тебя привозили, когда ты была маленькая. Помнишь?
Она подпрыгивает.
– Это там, где маяк?
– Да, – отвечаю я, удивляясь ее памяти. Она никогда ничего не забывает. – Тут совсем недалеко до него.
– Круто!
– Да, очень круто. В горку надо подниматься.
Она закатывает глаза на мою попытку пошутить. А потом вдруг затихает.
– А вы с Максом… вы что, пап, совсем одни? – спрашивает она растерянно. – Совсем одни на Рождество? Почему ты не взял с собой Хелену?
От ее заботы мутнеет в глазах, и я понятия не имею, как ей все объяснить. Как объяснить, почему я не взял Хелену?
– Ну, я…
Губа у нее начинает дрожать.
– Я не хочу, чтобы ты был один, папочка, – шепчет она. – Ни на Рождество, никогда.
– Нет-нет, не волнуйся. Я на Рождество буду не один, – пытаюсь говорить ровно я, чтобы не дать ей расплакаться. – У меня есть Макс.
– Но он просто собака.
– Ну нет, он не просто собака. Он мой приятель.
– Но он не сможет с тобой поговорить!
Соображать надо быстро. По лицу я понимаю, что она близка к тому, чтобы заплакать.
– А еще в домике живет милая женщина по имени Лиса, – добавляю я, не особо уверенный, к чему клоню. – Она может со мной поговорить.
Да, я оценил иронию. Сам же придумал правило, чтобы мы не разговаривали.
– У нее милый черно-белый пес Джордж, так что у нас с Максом есть компания. Не волнуйся, мы не совсем одни.
Да, звучит довольно идиллически, но это миленькое описание слишком уже далеко от правды. Лиса я с утра не видел. Пока мы делали все от нас зависящее, чтобы вообще никак не пересекаться.
– Эта Лиса симпатичная?
– Э-э, да, очень симпатичная.
– Она твоя новая подруга?
– Ну да, новая.
– То есть как девушка?
– Ну, э-э…
Я так ошарашен этим вопросом, что даже не успеваю на него ответить, а Ребекка уже кричит во все горло, передавая дальше новости о моей жизни.
– Мам, у папы новая девушка, ее зовут Лиса и у нее есть собака по кличке Джордж!
– Ребекка, она не моя девушка, – говорю я, стараясь поспеть за ней. Вижу, как Клод идет мимо, но в этот раз останавливается. – Просто подруга. Не девушка.
– Очень мило, – слышу я слова Клод, адресованные нашей дочери. – Так, нам пора идти, Ребекка, попрощайся с папой и собирайся на пляж. Роб вечером выведет из марины яхту.
Яхту. Ну и почему я не удивлен, что у него есть яхта? У Роба есть все.
– Но я не закончила, – хнычет Ребекка. – Я еще не рассказала папе про новые сережки и…
– Они очень красивые, милая.
Вот и все. Снова мы подобрались к главному: прощанию.
– Пора, Ребекка, – говорит Клод. – Нам надо быть на месте до заката.
Я закрываю глаза и отсчитываю секунды, пытаясь остудить закипающую в венах кровь. Четыре минуты и тридцать пять секунд? И все? Она серьезно? Я неделю ждал этого разговора, а она даже пяти минут не дает мне поговорить с моим ребенком?
Я прикусываю язык, ради Ребекки. Всегда так делал.
– Но я не хочу класть трубку, – говорит Ребекка. – Я хочу посмотреть, где папа живет, и на Лису с Джорджем.
На заднем плане я слышу приглушенный разговор. Глаза Ребекки стреляют от камеры и обратно, ее мать продолжает что-то говорить, а я понимаю: что бы я ни сделал, это лишь усугубит ситуацию.
Дыши глубоко.
– Беги, малышка, развлекайся, – говорю я дочери, отчаянно пытаясь игнорировать узел в животе и слова, которые так и грозятся сорваться с языка. Клод вертит моими отношениями с Ребеккой, как ей вздумается. – Совсем скоро еще созвонимся. Скажи маме, чтобы присылала мне фотографии.
– Но…
– Ребекка!
– Я отправил тебе все подарки перед тем, как уехать, – говорю я, надеясь развеять все тревоги. – Так что, когда они доедут к вам, передашь маме, чтобы мне сказала.
Она ахает, и глаза, еще секунду назад наполненные грустью, зажигаются, хоть даже наш звонок и оказывается таким коротким.
– Подарки, мне?! Папочка, спасибо, ты лучший!
Мне так не кажется, я сижу тут без нее с одной только собакой, примостившейся в ногах.
– Люблю тебя, Ребекка, – говорю я, пытаясь сглотнуть ком в горле. – Я так сильно тебя люблю, никогда об этом не забывай.
Как же это тяжело. Я даже не представлял, что сердце может так болеть.
Я не могу вынести мысль о Рождестве без моей дочери.
– И я тебя люблю, папочка, так сильно, что как до луны и обратно и потом еще несколько раз вокруг Земли!
Я киваю, не могу заставить себя повторить слова, которые мы говорили друг другу каждый день, когда я укладывал ее спать. Как до этого дошло? Когда-то я видел ее каждый день, потом всего два раза в неделю, а теперь – только на экране телефона, и она за тысячу километров от меня. Как я позволил этому случиться?
Она вешает трубку, и я сижу, уставившись на танцующие в камине языки пламени, где-то на фоне играют рождественские песни, а рассевшиеся на высоких барных стульях старики над чем-то смеются.
Еще восемь дней, и с этой праздничной суетой будет покончено. И начнется обратный отсчет до момента, когда я снова увижу свою дочку.
Рождество придет и уйдет, но я хотя бы могу вернуться в коттедж и притвориться, что его не существует.
Когда мужчина в углу затягивает Fairytale of New York и некоторые посетители решают присоединиться, воссоздавая непревзойденные интонации Шейна и Керсти, я понимаю, что пора мне убираться отсюда.
У моего Рождества в этом году счастливого конца не будет. Клод со своим новым мужем, их яхтой и закатами об этом позаботились.