Глава 31
ЛИСА.
Собаки тихо храпят у разгоревшегося огня, снаружи собирается в сугробы снег, а я, с полным животом и сердцем, вот-вот готовым лопнуть, откидываюсь на спинку стула и наблюдаю за Чонгуком, доедающим завтрак.
– Надеюсь, я тебя не отравил, – говорит он, и я качаю головой, а потом вытираю рот салфеткой. Очень по-праздничному. – Не высшее мое кулинарное достижение, признаюсь, но меня застали врасплох.
– Было очень вкусно, – отвечаю я. – И чудесное музыкальное сопровождение.
Он не сводит с меня глаз, пока мы продолжаем слушать оркестр, играющий классические рождественские мелодии. Здоровый компромисс: привычная Чонгука музыка, но с тематическим, в честь праздника, уклоном.
Уже перевалило за десять утра, но на улице все еще темно, и я вижу, что на подоконнике по меньшей мере три дюйма снега.
– Никаких новых правил или посланий на доске не оставлял? – говорю я, стараясь не рассмеяться: мы нарушили их все.
– Ну, это были не совсем правила, – отвечает он. – Я просто пытался…
Он замолкает.
– Та-ак?
– Если честно, Лиса, я просто пытался сделать все возможное, чтобы не сближаться с тобой, – признается он.
– Серьезно?
– Боже, да ты бы только видела себя! – с восхищением говорит он, отодвинув в сторону тарелку. – Я не мог перестать о тебе думать с тех пор, как увидел тебя на обочине. Уверен, с тобой это часто происходит. Я боялся узнать тебя получше. Я боялся позволить тебе остаться, потому что подозревал: мы здесь оба по очень чувствительным причинам, и тесное общение может помешать нам сделать то, ради чего мы сюда приехали.
С этим я спорить не могу.
Я была невероятно уязвима, когда приехала в Донегол, и не хотела покидать его в том же разбитом состоянии, но уже начинаю привыкать каждое утро видеть на кухне Чонгука. Теперь я знаю, что он тоже холост, но не уверена, что успела осознать эту информацию.
– А теперь? – спрашиваю я. – Нам что делать?
Он перегибается через стол и кладет ладонь на мое предплечье.
– Я тоже об этом думал, – мягко отвечает он. – К сожалению, у меня нет ответов на все вопросы. Но скажу, что, пожалуй, мы должны делать, что хотим, а когда придет время возвращаться к реальности, тогда и будем принимать решение.
– Что случилось в коттедже, остается в коттедже, – говорю я, хоть и знаю, что так просто вряд ли будет.
– Вроде того… Давай просто будем добры друг к другу и насладимся этим отпуском, – говорит он мне. – Я бы никогда не причинил тебе боли, Лиса. Никогда. Это я могу обещать. А если вдруг станет слишком и ты захочешь снова поменять правила, от тебя понадобится лишь слово, хорошо?
– Хорошо, – отвечаю я. – То же самое и от тебя. Будем, получается, отдыхать?
– Будем отдыхать, – говорит он с такой очаровательной улыбкой, что я тоже хочу к нему прикоснуться, но пока держу себя в руках. – Думаю, с этим мы справимся.
– Попытаться можно. Итак, расскажи мне о Хелене, – прошу я, и он загорается от возможности поговорить о своей сестре. По телефону она показалась мне очаровательной. – Должно быть, она имеет на тебя большое влияние, раз уболтала послушать рождественские песни. Гринч прозрел.
Я тянусь к чайнику и подливаю в наши чашки горячего, дымящегося чая.
– М-м, ну, это было не так уж неожиданно, – отвечает он. – Шаг за шагом, за последние пару дней я смог примириться с Рождеством, а теперь и вообще снимаю, так сказать, оборону. Ты на меня очень повлияла, осознанно или нет.
– Ты про мое пение говоришь?
– Я ни слова не скажу про твое пение, – смеется он, и я делаю притворно-шокированное лицо. – Ты отлично поешь.
– Врешь и не краснеешь.
– Ты уверенно поешь, – исправляется он и поднимает чашку к губам, чтобы спрятать улыбку.
Должна сказать, Марион и Расти внимательно отнеслись к мелким деталям в доме и выбрали посуду со вкусом. В шкафу целый набор чашек для повседневного использования, но Чонгук умудрился найти очень изящный, светло-голубой фарфоровый сервиз, отчего наш завтрак кажется очень особенным.
– Ну, Хелена сыграла свою роль, – продолжаю я. – Приятно видеть тебя таким расслабленным, кто бы ни приложил к этому руку. Мне кажется, тебе это было нужно.
– Да, я тоже так думаю. Но Хелена – настоящее сокровище, – искренне говорит он. – Она старше меня на год, но… в общем, мы очень многое вместе пережили и, не вдаваясь в страшные подробности в такое прекрасное зимнее утро, скажу, что она спасала мне жизнь больше раз, чем думает. Между ней и моей собакой, кхм, были дни, когда я…
От его слов во мне что-то переворачивается.
– Ох, Чонгук.
Он пожимает плечами, кусает губу, а потом поднимает свою тарелку и тянется за моей: значит, на сегодня сказал достаточно. Я передаю ему тарелку, забыв о всех правилах приличия.
– Нет, пожалуйста, позволь мне, – предлагаю я. – Я все помою. Это меньшее, что я могу сделать.
Он глубоко вздыхает и смотрит в окно. Я не ожидала, что наш разговор примет такое направление, и он, кажется, тоже.
– Не хочешь поиграть в снежки в саду? – спрашивает он, пока я наполняю раковину горячей мыльной водой. Должна признаться, я впечатлена тем, как он ловко сменил тему и поднял нам настроение. – Могу поспорить, я сделаю снеговика лучше, чем ты.
Я поворачиваюсь к нему, вытирая руки полотенцем. Как здорово снова видеть его улыбку.
– О, да неужели? – спрашиваю я, пробуждая в себе дух соревнования. – Если честно, в снежки я не очень умею, но на снеговика деньги поставлю.
– Ты азартная?
– Еще какая, малыш Чонгук. Как, кстати, твоя фамилия?
– Чон. Чонгук Чон. Последний с этой фамилией в своем роду. А твоя?
– Манобан, – отвечаю я, представляя вдруг лицо своего отца. Он всегда называл меня своей принцессой. – Лиса Манобан.
– Раз уж мы разобрались с этими деталями, каков будет призовой фонд? – спрашивает он.
– Сыграй – и увидишь, – говорю я, и, набрав в руку мыльных пузырей, поворачиваюсь и сажаю их ему на нос. Чонгук их сдувает.
– Хорошо, встретимся в саду через пять минут, – отвечает он и выходит из кухни.
Я прислоняюсь к раковине, осознав вдруг, что ноги стали ватными от искрящего между нами электричества.
На мгновение хочется позвонить Карлосу, рассказать о том, каким чудесным оказался Чонгук, и я даже беру в руки телефон… Но решаю этого не делать.
Я не хочу искушать судьбу или каким бы то ни было образом влиять на то, что произойдет в этом праздничном мороке, но больше всего на свете сейчас я хочу насладиться каждым моментом с Чонгуком.
И надеюсь, что в эти моменты я смогу отыскать прежнюю себя.
ЧОНГУК.
– А кто будет судьей? Если бы слово дали мне, я бы сказал, что левый снеговик явно тянет на победу.
– Ты предвзят, – говорит Лиса. Мы стоим на кухне и через окно любуемся на наши садовые шедевры.
– Разумеется.
Время обеда, и мы с Лисой вцепились в пиалы, полные сливочно-томатного супа. Дорожка к дому стала совершенно непроходимой, и впервые за все эти дни можно было с полной уверенностью заявить: нас основательно замело. Должен признаться, это даже приятно, когда совершенно никуда не надо идти, пусть даже потому, что выйти из дома просто невозможно.
– Они как будто разговаривают, – рассуждаю я, разглядывая двух, таких разных персонажей в саду. – Наверняка она его отчитывает.
– Он наверняка позволил себе менсплейнинг, так что заслужил каждое сказанное ею слово.
– Тогда ничья?
– Ты такой дипломат, Чонгук, – шепчет она. – Я выиграла, и к бабке не ходи. Ты только посмотри на ее губы – я сделала их такими накаченными.
– Ну не настолько дипломат, чтобы просто отдать тебе победу, – я складываю руки на груди, мы оба снова изучаем наших снеговиков через окно. – У моего есть усы, это наверняка добавит очков. И на нем старая шляпа Расти, я ее в сарае нашел. Он такой, типа, чувак. Понимаешь?
– Можем назвать их Расти и Марион, – предлагает Лиса, и мы оба прыскаем. – Должна признать, было весело. Что теперь будем делать? Пойти мы никуда не можем.
В поисках вдохновения я оглядываю кухню. Можно было бы достать старую настольную игру из коллекции на стеллаже или, может, где-то в ящике завалялась колода карт.
– Может, кино и вино? – предлагаю я, и Лиса в ответ смотрит так, словно я протянул ей лотерейный билет.
– У камина?
Я киваю.
– С чем-нибудь вкусным?
Она тоже кивает.
– Я была согласна уже на этапе кино и вина. Давай. Только переоденусь в пижаму для максимального уюта. Сейчас вернусь.
Через пару минут мы превращаем гостиную в уютный рай из покрывал и подушек, включаем гирлянду на камине, а у трескучего камина укладываются, как по команде, обе собаки.
С собой мы берем бутылку красного вина, два бокала, чипсы, разные соусы и такое количество шоколада, что его хватило бы на целую семью. Лиса перебирает фильмы на «Нетфликсе», которые мы могли бы посмотреть, если из-за толстого слоя снега, укутавшего дом, снова не будет перебоев связи.
Я сижу на одном диванчике, Лиса – на другом, и когда опускается темнота, мы решаем распахнуть шторы, чтобы видеть снегопад. Невероятно празднично, такого нарочно не придумаешь.
– Дома я никогда так не провожу время, – говорю я Лисе. Мы, конечно, фильм толком и не смотрим, но я так и предполагал.
– И я, – отвечает она. – Я возглавляю бизнес, ну, мы с партнером, так что очень сложно просто раствориться в моменте и не придумывать новые идеи для маркетинговых кампаний.
– Вот на что ты тратишь свою креативность, – киваю я. Теперь все становится понятно. – Так ты босс?
– Исполнительный директор. Один из лидеров замечательной команды, – говорит она, и я пожимаю плечами. Раз она так считает… пожалуй, подход к делу свежий.
– А ты? Чем занимаешься, когда не становишься причиной овербукинга и не очаровываешь местных дам до дрожи в коленках?
Ее подколки напоминают мне о Бежевом Билли, но о нем позже.
– Я психотерапевт, – отвечаю я.
– Психотерапевт, который предложил не разговаривать?!
Она имеет полное право шутить. Щеки загораются, и я не могу не закатить глаза.
– Ага. Я тот человек, который может помочь всем вокруг, но с собственной жизнью совладать не в состоянии, – говорю я, признаваясь наконец в том, что все эти слова ко мне применимы. – Я выслушиваю других людей, помогаю решить их проблемы, показываю им пути, о которых они даже не помышляли, но сам себя загнал в темный угол и понятия не имел, как найти выход. Поэтому и оказался здесь.
Лиса чуть меняет позу, внимательно меня слушая.
– У тебя есть ребенок? – спрашивает она. – В тот день, когда ты сильно расстроился, я догадалась, что это из-за ребенка, о котором ты переживаешь.
– Да, у меня есть дочь, Ребекка. Ей всего семь. Она переехала на Тенерифе с мамой и отчимом, и, если честно, для меня это стало огромным ударом. Меня ждало невыносимо одинокое Рождество, и друг предложил приехать сюда.
– Мне ужасно жаль, Чонгук, – Лиса приподнимается: до этого она лежала, укутавшись флисовыми пледами. – Это многое объясняет. У меня сердце разрывается.
– Я никогда не думал, что может произойти нечто подобное, но жизнь есть жизнь, да? Никогда не знаешь, что поджидает тебя за следующим поворотом.
Мы сидим в тишине, обдумывая те откровения, которыми поделились друг с другом. В этом темном коконе, отгороженном от внешнего мира, кажется, проще быть с Лисой открытым и честным. Будто это состояние уединенности, замкнутости подсветило глубинные эмоции, которые мы так долго скрывали.
– Я знаю, что для тебя это чувствительная тема, потому что все произошло так недавно, – говорит она, немного подумав. – Но мне кажется, ты прекрасный отец. Вы придумаете, как справиться с этой ситуацией. Понимаю, что сейчас она разбивает тебе сердце, Чонгук, но написать новые правила жизни непросто, на это нужно время.
– Я не всегда был хорошим парнем, – признаюсь я Лисе, глядя в потолок, и когда я произношу это вслух, с моих плеч словно падает камень.
– Мы не можем все время быть хорошими. Никто из нас.
– Правда, но я принимал то, что у меня было, как должное, – отвечаю я. – Не был рядом тогда, когда это было необходимо. Так что все случившееся – моя вина. Я ставил других людей выше своей семьи. Поддерживал и утешал их. В моих приоритетах было все: работа, социализация, выпивка, спорт, – все, кроме Клод и ребенка. И однажды она сказала мне, что уходит. Ее новый муж Роб очень богат, он увез ее и Ребекку всего через пару месяцев после свадьбы.
– Ого.
– Так что я принялся вести себя, как жертва. Пил, чтобы забыться, наказывал себя, хотя считал, что отлично со всем справляюсь. Что на моем месте любой поступил бы так же, – объясняю я. – Но в какой-то момент я вдруг понял: Клод годами умоляла меня измениться, просто я не слушал. Сложно признать, что ты был неправ, но еще сложнее простить себя. Но я, кажется, близок к этому, как и ты. Просто ужасно скучаю по дочери. От этого чувства мне никуда не деться.
– Ох, Чонгук. Все мы совершаем ошибки, – напоминает она. – Мы просто запутавшиеся, эгоистичные, ненормальные люди, которые не всегда поступают правильно. Мы теряем ориентиры, забываем о важном, так увлекаемся праздностью, что упускаем то, что есть у нас под носом.
Я глубоко вздыхаю. Черты Лисы так ярко подсвечивает огонь в камине.
– Побыв здесь, я понял, что все еще могу стать тем человеком, которым хочу быть, – говорю я, только сейчас осознавая правдивость этих слов. – Понял, что могу научиться, могу начать сначала. Надеюсь, ты тоже сможешь найти в себе силы перевернуть страницу, если захочешь.
Она вжимается в спинку дивана. Душой мы ближе друг к другу, чем когда-либо, и я так хочу к ней прикоснуться.
– Именно этого я и хочу, Чонгук, – шепчет она. – Больше, чем чего бы то ни было.