Глава 24
ЧОНГУК.
Я проверяю телефон и вижу сообщение от Клод.
"У нее все хорошо, она адаптируется. Знаю, что это тяжело, Чонгук. Я веду ее плавать. Постарайся не волноваться."
Постарайся не волноваться… Легко сказать, но трудно сделать, когда от ребенка тебя отделяют тысячи миль.
Хотя бы написала, спасибо и на том. Не обязана была. Я, конечно, попытаюсь не переживать, но все равно понимаю: потребуется довольно много усилий и отвлекающего праздничного веселья, чтобы я перестал думать о дочери.
Проходя через кухню, вижу на холодильнике записку от Лисы.
Если нужно будет поговорить, я выслушаю.
Я пялюсь на эти слова, а потом закрываю глаза и глубоко дышу. Жест очень милый, но мне нужно поскорее выбраться из дома, пока я не взорвался. Наскоро накорябав в ответ «спасибо», я хватаю пальто и шапку и выхожу через переднюю дверь.
От свежего воздуха сразу становится намного лучше, и в голове немного прочищается, когда я дохожу до дома культуры, бурлящего жизнью.
Люди всех возрастов, от младенцев, наряженных в эльфов и оленей, до пожилых людей в рождественских свитерах всех цветов радуги, создают невероятную активность. Заходя внутрь, даже я со своим настроением, далеким от праздничного «хо-хо-хо», оказываюсь захвачен этой атмосферой.
У входа стоит шоколадный фонтан, и я тут же вспоминаю о Ребекке, которая обожает макать клубнику в теплый растопленный шоколад, и как большая его часть остается у нее на лице. Дети, почти все примерно ее возраста, бегают, обмотанные мишурой, пока их родители толпятся у витрин с пирожными. Кое-где представлены разные поделки ручной работы, и, должен признаться, выглядят они впечатляюще. Я беру снежный шар с одной из витрин и трясу его, наблюдая за тем, как кокосовая стружка падает на припорошенный снегом домик на фоне темно-синего неба. И снова я вспоминаю Ребекку и ее глаза, особенно большие и невинные в это время года.
Я возвращаю шар обратно, словно он меня обжигает. В каком-то смысле так и есть. Поверить не могу, что я вообще сюда пришел – вот вам и «игнорирование Рождества», – хотя мне нужно было отвлечься от мыслей о плачущей дочери, умоляющей вернуться домой.
Я еще немного брожу, здороваясь с местными, они перешептываются и откровенно пялятся: видимо, не привыкли к чужакам на таких мероприятиях. В воздухе витает запах гвоздики и свежеиспеченных пирогов, играет рождественская музыка, и, хоть мне все это не по душе, настроение мое заметно повышается.
Это работает. Все хорошо. Я чувствую, как замедляется сердцебиение и слегка рассеивается туман в голове.
– Меня зовут Чонгук, – говорю я приятной женщине, сидящей за столом с изделиями ручной работы. – Я гощу в коттедже «У моря».
Она кивает, поджав губы, и складывает руки на груди.
– Точно. Слышала, что там случился овербукинг, – шепчет она, как будто это самая горячая сплетня городка. Скорее всего, так и есть. – Марион в ярости! Особенно после того, как узнала, с кем вы делите дом. Одной из…
Она замолкает, отчего мне тут же становится любопытно, как должно было закончиться это предложение. Но она бодро продолжает:
– Ох, сказала бы, что Расти получил взбучку, но в последнее время для этого ему особо стараться и не надо. Эти двое постоянно собачатся. Аж голова кругом.
Я не люблю предаваться праздным сплетням. Но, разумеется, мой интерес к комментариям женщины подкрепляется тем, что дело касается Лисы.
– Должен сказать, мы прекрасно уживаемся, – говорю я, в надежде задушить на корню любые нелепые слухи о том, что между нами происходит какая-то драма. – Более того, все складывается как нельзя лучше. Лиса отличная соседка. Мы…
– Отец О’Лири! – восклицает женщина, пресекая мои попытки исправить ошибочные выводы.
Я оглядываюсь через плечо и вижу пастора местного прихода, который, кажется, почти знаменитость. Что ж, каждому свое.
Вдруг мое внимание привлекает музыкальная шкатулка. Небольшая, из ореха, внутри под очень знакомую музыку кружится крошечная балерина. Я тут же узнаю мелодию и вспоминаю связанную с ней историю: французский композитор написал ее своей невесте в качестве свадебного подарка. «Приветствие любви». Кажется, я помню это еще со школы.
– Я возьму шкатулку, – говорю я, когда женщина возвращается к прилавку. Она смотрит, как пастор уходит делать обход, благодарить всех за проделанную работу.
– Конечно, – отвечает она и кладет шкатулку в плотный бумажный пакет, подбросив в довесок несколько шоколадных конфет, которые раздает покупателям в качестве подарка. – Романтичная мелодия, да? Знаете, нашла ее на распродаже в гараже пару лет назад. Так и думала, что она кому-то приглянется.
– Прошу прощения?
– Мелодия в шкатулке. Кому-то особенному покупаете?
Я не отвечаю, хоть и прекрасно знаю, кому собираюсь ее подарить.
– Нет, просто узнал музыку, вот и все, – отвечаю я. – Ничего особенного.
– Так в коттедже никаких проблем? – возвращается она к теме, округлив глаза, а потом сдвигает очки на нос. – Я хочу сказать, вряд ли кому-то хочется на Рождество делить дом с незнакомцем.
– Все в порядке, – отвечаю я, забирая сдачу. – Проблем никаких. Спасибо за шкатулку. Подарю ее кому-нибудь особенному.
Осмелев, я подмигиваю продавщице, а когда отворачиваюсь, довольный тем, что привезу из поездки сувенир, замечаю, как кто-то машет мне под вывеской «Пироги Марион».
Она выглядит так, будто очень рада меня видеть. С души сваливается камень: все-таки из коттеджа она уезжала поспешно и в расстроенных чувствах.
Пожалуй, надо подойти поздороваться.
ЛИСА.
Я отправляюсь на ярмарку, впервые оставив Джорджа в доме с Максом, и надеюсь, что к моему возвращению они там все не разгромят.
На ярмарке, как я и ожидала, сплошь семьи и парочки, местные и приезжие, кто-то столпился в углу культурного центра, где расположился Санта; повсюду бегают оставшиеся без присмотра дети, снуя между прилавками, на которых разложено все самое праздничное и рождественское.
– Пряного вина, Лиса?
Я поворачиваюсь и вижу пожилую женщину, улыбающуюся мне. Никогда не видела ее прежде.
– Слышала, ты живешь в коттедже? Ох, ты просто вылитая бабушка Молли. Должна сказать, я бы тоже была не против ютиться с ним, будь я лет на тридцать помоложе.
Она протягивает мне бумажный стаканчик и кивает в сторону довольно-таки растрепанного Чонгука, который, кажется, следит за прилавком на другом конце помещения. Он точно последний человек, которого я ожидала тут встретить.
Он четко дал понять, что хочет держаться от Рождества подальше, но вчера я застала его за прослушиванием «О Святая ночь», а сегодня это?
Я притворяюсь, что не заметила его и расхаживаю между других прилавков, но потом он ловит мой взгляд. Мне кажется, что его лицо просветляется при виде меня.
Я машу ему рукой, размышляя, не нарушает ли публичное приветствие наших правил общения.
Он указывает глазами на надпись над прилавком, и я медленно киваю, поняв, что его впрягли смотреть за лавочкой Марион. Он шлет мне сообщение.
"Помогите."
Глянув в его сторону, я не могу сдержать смех.
Маленький помощник Марион,
пишу я в ответ.
"Пожалуйста, купите что-нибудь. Я совсем никудышный продавец."
Я смеюсь вслух и пробираюсь к нему ближе.
– Прежде чем вы спросите, я только временно присматриваю, пока она разбирается с каким-то происшествием в детском уголке для творчества, – поясняет он, оперевшись сильными, мускулистыми руками о прилавок. Я пытаюсь не пялиться. – Кажется, там кто-то переусердствовал с блестками.
Улыбается. Эти ямочки на щеках.
– А, понимаю, – говорю я и ощущаю тяжесть огромного слона в комнате. Даже небольшого стада слонов, если уж быть точной.
Он знает, что я вчера была расстроена, но не знает почему.
И я знаю, что днем он был расстроен, но поняла только, что у него есть маленькая дочь, по которой он тоскует, не более.
А еще мы вчера шли вместе домой, разделили странный момент под звездным небом и написали друг другу «спокойной ночи», отчего мне показалось, будто между нами что-то изменилось.
Не знаю что, но изменилось.
– Вино, – говорит он, словно читает мои мысли.
– Что?
– Вчера было много вина, пива и чувств. Не стоит придавать этому большого значения.
Ну, что сказать, по крайней мере мы разбили лед между нами.
– Разумеется, – отвечаю я, разглядывая пироги, чтобы не смотреть на его лицо. Боюсь, что могла покраснеть.
– Так и будете таращиться или все-таки попробуете какой-нибудь? – спрашивает он, но как только я думаю взять кусочек, замечаю, как в нашу сторону идет Марион. Ее улыбка сходит с лица в ту же секунду, как она видит меня.
– Может, позже, – говорю я Чонгуку и, прежде чем он успевает догнать меня вопросом, я быстро ретируюсь в сторону уголка Санты, где группка родителей и детей сбились в нетерпеливую очередь под наблюдением юного эльфа, бодро командующего перемещениями.
– Это ненастоящий Санта! – говорит одна малышка матери, которая строит большие глаза, прося дочь быть потише. – У него под колпаком рыжие волосы, мам! С каких пор Санта рыжий?
И в чем она не права?
Санта, который, кажется, пытается слушать детей изо всех сил, сидит на разукрашенной парковой скамейке рядом с ящичком для писем. Небольшой уголок огражден белым заборчиком и фигурками оленей, сов, снеговиков и довольно раздражающим поездом, который ездит по кругу, на повторе играя «Джингл беллз», а ведет к этому великолепию дорожка из желтого кирпича. Не худший кусочек рождественской сказки из тех, что мне доводилось видеть, и даже Санта среди всего этого богатства выглядит довольно веселым.
К моему удивлению, он машет мне рукой. Я настороженно машу в ответ.
– Надеюсь, ты себя хорошо вела в этом году, Лисичка?
Это Расти! Я качаю головой и смеюсь.
– В кои-то веки, – говорю я, преисполняясь гордости за него – такая важная роль!
Я несколько минут наблюдаю, наслаждаясь радостным предвкушением детей и энтузиазмом тех, кто помог организовать эту праздничную ярмарку. В толпе выделяются мужчины и женщины в ярких жилетах с ведерками, собирающие деньги на благотворительность, и я замечаю, что такие же ведерки расставлены у всех прилавков с товарами, чтобы любой покупатель мог пожертвовать в пользу известной организации, помогающей бездомным. Сладкий запах угощений наполняет воздух, небольшой хор развлекает гостей, а надувной снеговик предлагает востребованную, по всей видимости, услугу совместной фотографии. В целом атмосфера очень теплая и праздничная.
Я смотрю в сторону прилавка с пирогами, где Марион очень занята тем, что хихикает и строит глазки Чонгуку. Она постоянно прикасается к его руке и смеется, покручивая в пальцах прядь волос. А еще у нее нехарактерно яркая розовая помада.
Он, кажется, отчаянно пытается сбежать, но она никак не выпускает его из цепких лап. Издалека кажется, что он неплохо ей подыгрывает, но вряд ли ему по-настоящему хочется ввязываться в подобное.
Марион же в своей стихии, водит его повсюду, представляет и хвастается, будто его будут разыгрывать в лотерее, а все вокруг выглядят так, будто не прочь прикупить билет на эту лотерею.
Чонгук из коттеджа, слышу я шепотки. Ну разве не хорошенький? Он тут на Рождество.
На меня тоже пялятся, и я отчетливо понимаю: мы самая обсуждаемая новость среди местных, но Марион четко дает всем понять, что это она привела Чонгука.
Я вообще ничего не имею против Марион, в последние годы мы неплохо ладили, пока они с моим отцом не разругались из-за коттеджа, но это вообще не мое дело. Честно, я восхищаюсь тем, как активно она вовлечена в общественную жизнь, но не сказать, что она разделяет мои чувства. Если бы взгляды были кинжалами, я бы уже истекла кровью. И это еще мягко говоря.