Глава 23
5 дней до рождества.
ЧОНГУК.
Макс начинает подпрыгивать, как на батуте, едва я выхожу в коридор и начинаю натягивать пальто – думает, что мы идем гулять. Но я собираюсь в одиночку заглянуть на ярмарку, ненадолго, просто показаться, и брать с собой Макса – точно плохая идея. Почему-то мне кажется, что спрингер-спаниель, куча перевозбужденных детей и плотные ряды аккуратно расставленных прилавков не очень хорошо сочетаются друг с другом, так что я решаю оставить пса дома.
Не уверен даже, что мне нужно идти на эту ярмарку, все-таки я стараюсь избегать праздничной атмосферы, но деньги пойдут на благое дело, да и не хочется портить отношения с Марион накануне Рождества. Нет никакого желания оказаться в эпицентре супружеской ссоры на тему того, кто имеет больше прав на коттедж.
– Прости, приятель, не могу тебя взять с собой, – объясняю я Максу, тянущему зубами поводок, висящий на крючке в коридоре. – Чувствую себя ужасно. Я искуплю вину, сходим попозже прогуляться по пляжу, хотя ты наверняка будешь спать, когда я вернусь. Мы с тобой знатно вымотались сегодня утром.
Я беру зонтик, и в тот момент, когда уже собираюсь выйти, у меня вдруг звонит телефон. Я вздыхаю, думая, что это Хелена. Она звонила всего двадцать минут назад, так что прямо по расписанию.
Я пытаюсь игнорировать звонок, но, случайно бросив взгляд на телефон, радуюсь, что у меня это не вышло, потому что на экране не имя Хелены.
Мне звонит Клод.
Такого я не ожидал.
Я тут же застываю на месте. Она никогда мне не звонит, если только дело не касается Ребекки, так что я автоматически предполагаю худшее.
Перед глазами мутнеет, кружится голова. Я подхожу к двери, чтобы принять звонок; Макс бегает вокруг меня и нетерпеливо виляет хвостом. Но когда я смахиваю экран, передо мной оказывается совсем не Клод.
Это сама Ребекка, и она плачет навзрыд.
– Малышка! Ребекка, что случилось? – спрашиваю я. – Где мама? Что с тобой?
Я слышу на лестнице шаги Лисы, так что выхожу на мороз, надеясь, что она поймет: я разговариваю по телефону и лезть не надо. Я весь день гулял с Максом в национальном парке Гленвей, а вернувшись, принял горячий душ и чувствовал себя отлично, пока мне не позвонила заплаканная дочь и не выбила почву у меня из-под ног.
– Папочка! – всхлипывает она и захлебывается рыданием, не в силах сказать ничего больше.
– Ребекка, рассказывай!
– Я… я… Папочка, я просто хочу домой, – плачет она, по ее красивому личику катятся слезы. – Пожалуйста, можно мне домой, пап? Мне больше не нравится на Тенерифе. Тут все было, как в отпуске, но теперь я соскучилась по тебе и просто хочу быть дома, в Белфасте, с тобой и Максом, и…
Живот сворачивается в огромный узел. Кровь так закипает в венах, что я едва могу дышать.
– Ребекка… Ребекка, милая, до Рождества всего пара дней, и мне нужно, чтобы ты была сильной, – говорю я, хотя сам в этот момент сильным себя не чувствую. – Ты знаешь, что я приеду, как только смогу. Ты так хорошо со всем справляешься. Где мама, Ребекка? Можешь мне сказать?
Я считаю себя достаточно спокойным человеком и в какой-то степени горжусь тем, что в разных ситуациях не теряю лицо, но даже моя сила воли не в состоянии выдержать удар в виде расстроенной дочери, которая плачет на другом конце мира, а я ничего не могу для нее сделать.
– Все… другое. Мне страшно, пап, я даже языка не знаю, хоть и пытаюсь выучить, и мне так страшно. Я хочу домой.
Наконец я слышу голос Клод на заднем плане, он становится все ближе и ближе. Когда она понимает, что Ребекка говорит по телефону, она отнимает его и, взглянув на меня через экран, надевает улыбку и перекидывает через плечо темные волосы.
– О, привет, Чонгук!
– Что происходит?
– Ничего! Она в полном порядке, – быстро говорит Клод с такой фальшивой улыбкой, которой обычно прикрывается, пытаясь убедить собеседника в том, что никакой проблемы нет. – Все хорошо. Ей просто сегодня немного скучно, вот и все.
– Клод, она не в порядке, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. – Ей не скучно. У нее истерика. Что-то случилось?
Нельзя терять самообладания.
– Нет, ничего. Это так похоже на тебя, делать поспешные выводы…
– А на тебя так похоже увезти нашу дочь в другую страну через несколько месяцев после знакомства с кем-то. Я волнуюсь, она позвонила мне в слезах…
Клод делает большие глаза; я помню, это значит, что мне надо понизить голос.
– Ну… ну, нам всем сейчас непросто, – говорит она, подавая мне знаки, что Ребекка все еще слышит наш разговор. – Но это потому, что все такое новое, да, папа? Потому что все новое, и скоро Рождество, так что эмоции зашкаливают.
Рождество здесь совсем другое. Не хуже, не лучше, просто другое.
Зашкаливают? Ну конечно, они зашкаливают! С того самого дня, как она увела моего ребенка прямо у меня из-под носа, как будто мое мнение не имеет никакого значения, и увезла ее в другую чертову страну.
Но я ничего не говорю, потому что знаю: Ребекка и так расстроена, нечего ей слушать, как мы собачимся с ее матерью.
Надо держать себя в руках. Думать о дочери.
– Да, все, конечно, очень новое, – говорю я Клод, хотя на деле хочется закричать. Не хочу даже разговаривать с ней.
Меряя шагами крыльцо, я чувствую, как все мое тело пульсирует.
– Не думаю, что это поможет, Чонгук.
– Папа!
Сердце обливается кровью.
– Клод, пожалуйста, дай ей телефон.
– Нет, Чонгук, ты делаешь только хуже.
Ладонь стискивается в кулак, и я закрываю глаза, чтобы хоть как-то попытаться сбросить напряжение.
– Она расстроена и хочет поговорить со мной.
– Она расстроится еще сильнее, если увидит, что расстроен ты, – говорит мне Клод, повышая голос. – Да, нам полезно признать, что бывают и хорошие, и плохие дни, но мы привыкаем. Ребекка это понимает. И хорошо справляется.
– Ребекка, – говорю я громко, чтобы она услышала. – Милая, папа тебя любит, и мы совсем скоро увидимся. Будь сильной, детка. Присылай фотографии, и я тебе буду присылать. Звони мне в любое время, не обязательно всего раз в неделю. Слышишь, Ребекка?
Я не могу сдержаться. Я пытаюсь оставаться спокойным, но, если Клод не хочет давать моей дочери трубку, я буду кричать, чтобы она услышала.
– Это не поможет, – твердо чеканит Клод. – Мы договорились созваниваться раз в неделю как раз для того, чтобы не было подобных сцен. Ты волнуешься по пустякам, а это никому не нужно.
– Я волнуюсь не по пустякам. И эта договоренность – хрень собачья, Клод. Наш ребенок позвонил мне с твоего телефона весь в слезах! – я изо всех сил стараюсь не переходить на крик.
– Боже, ты хоть понимаешь, что мне тоже тяжело? Можешь представить, как чувствовала бы себя, если бы Ребекка была в другой стране в это время года – да в любое время? Ты могла дать нам возможность хотя бы отпраздновать вместе Рождество. Я тебе говорил, что так будет. Я знал, что так будет.
Клод вешает трубку. Вешает, мать ее, трубку, и мне так сильно хочется что-нибудь разгромить.
– Мать твою! – взрываюсь я, забывая, что Лиса, наверное, где-то неподалеку. Мне стоит невероятных усилий не отшвырнуть телефон, так что вместо этого я просто обхожу дом и шагаю вниз, по заднему дворику, пока дальше идти уже некуда, – разве что в лес, – и останавливаюсь, пытаясь унять сердцебиение.
Хочется кричать. Губы дрожат, глаза щиплет. Я уже не помню, когда в последний раз плакал.
– Чонгук?
Голос Лисы доносится с кухни, и я поднимаю руку, чтобы дать понять: я ее слышу.
– Я в порядке, – бросаю я в ответ, надеясь, что она даст мне побыть одному, как и я вчера, когда она была расстроена. – Все хорошо. Я в порядке.
К счастью, я слышу, как закрывается дверь, и лай Джорджа из кухни. Я признателен Лисе, что она не стала давить или задавать вопросы. После того как вчера под действием алкоголя между нами возникло какое-то напряжение – даже, я бы сказал, притяжение, – я стараюсь держать дистанцию. У меня и так проблем достаточно, не хочу еще разбираться с возможной симпатией к странной незнакомке, с которой вынужден проводить Рождество. Я мог бы запросто найти утешение в Лисе. Мог бы даже, наверное, в нее влюбиться. Она вчера была такой красивой в обычной одежде, и эта ее улыбка… Но я сейчас слишком уязвим, и она тоже.
Я делаю несколько глубоких вдохов и стискиваю телефон так крепко, что он чудом не трескается. Черт, как же больно. Чувствую себя таким беспомощным. Может, просто сесть в самолет и полететь к Ребекке? Но в долгосрочной перспективе это делу не поможет. Да и Клод будет в ярости.
Я пытаюсь думать рационально и перевести мысли в практическую плоскость, чтобы оценить ситуацию со стороны, с высоты птичьего полета. Это должно помочь, хоть я и оказался в эмоциональном аду.
Подумай, Чонгук. Ты все принимаешь близко к сердцу. Не нужно все пропускать через себя, ты, как губка, впитываешь любые чувства и эмоции. Научись думать самостоятельно, думать о себе. Представь общую картину и там уже решай.
В кои-то веки голос Клод в моей голове абсолютно прав. Как бы бывшая ни сводила меня с ума, она хорошая мать. Да, это точно правильный подход к делу. Она обычно спокойная и взвешенная, когда дело касается родительства. Я тоже, но иногда меня уносит в более эмоциональную, импульсивную сторону, и я становлюсь защитником, принимаюсь опекать, если думаю, что дочери что-то угрожает.
Если ей больно, мне больно.
Если она счастлива, я счастлив.
Но она несчастна. Она хочет домой. Я знаю, как с приближением Рождества усиливается тоска по дому. Но слышать об этом из ее уст и видеть залитое слезами лицо, когда мы так далеко друг от друга, – почти невыносимо.
Макс, как и всегда, когда мне плохо, оказывается рядом. Я стою, уперев руки в бока и запрокинув голову, и пытаюсь продышаться, а он ставит передние лапы мне на бедро и с сочувствием заглядывает в глаза.
– Ты по ней тоже скучаешь, да, приятель? – я выдыхаю и глажу его по коричнево-белым ушам. – И я. Как жестоко.
Он садится в холодную, мокрую траву. Сжав виски, я вдыхаю еще свежего воздуха и пытаюсь избавиться от остатков тревожности и раздражения. Но проходят минуты, а ничего не происходит. Кажется, мне помогло бы что-нибудь выпить, чтобы забыться, но я знаю – от алкоголя станет только хуже. Надо попробовать отвлечься каким-то занятием, своим клиентам я бы дал именно такой совет.
Ничего больше сделать я не могу.
– Прости, Макс, но мне пора. Мы еще погуляем с тобой, обещаю, – говорю я псу. – Посмотрю, что у них там в деревне происходит.
Мне нужно сбежать от реальности, пока я совсем с ума не сошел.