Глава 19
ЛИСА.
Я провожу день на побережье, долго-долго гуляя с Джорджем и размышляя о том, зачем я приехала сюда, в Донегол.
Но пусть даже водяная пыль зимнего моря хлещет меня по лицу, а ветер треплет волосы, и пусть Джордж поскуливает от радости, когда его лапы касаются воды, мое настроение падает с каждым шагом по диким берегам этого места, которое я так хорошо знаю и люблю.
И тут, вдалеке, я вижу его.
Маяк, во всей его красе. Это зрелище неизменно наполняет мое сердце радостью. Побеленные стены сияют в лучах зимнего солнца; двери цвета морской волны, крошечные окошки, пенящиеся у подножия волны – я не могу себя остановить. Время пришло. Нужно подойти поближе.
Мы с Джорджем спускаемся по извилистым тропкам, мимо сырых серых каменных стен, по тающему снегу, собирающемуся в лужицы, и мое сердце бьется в такт шагам.
Чем ближе я становлюсь, тем глубже погружаюсь в дни моего детства. Я оставляю цивилизацию позади, в месте, где время никогда не движется.
Перед собой я вижу улыбающееся лицо моей бабушки Молли. Слышу ее нежный голос, рассказывающий мне знаменитую историю о том, как много веков назад в Фанаде корабль разбился о скалы и погибли двести пятьдесят человек, а выжил только кок.
– Кот? – как-то переспросила я, не расслышав, и глаза у меня стали как блюдца. Я до сих пор слышу ее смех.
– Нет, кок, – ответила она мне. – Корабельный повар. После этого построили маяк, чтобы предотвратить будущие кораблекрушения.
Я впервые услышала эту историю, будучи совсем маленькой, и расплакалась. По мере того как я приближаюсь к знаменитому маяку, я чувствую, что те старые эмоции возвращаются.
Я вижу маму, бегущую вприпрыжку, ветер развевает ее волосы, и она говорит нам с Сарой быть осторожными, когда мы свешиваемся через каменные стены и смотрим вниз на бурлящие волны, разбивающиеся о скалы внизу. Это зрелище тогда наполнило меня волшебством, и сколько бы я здесь ни бывала, каждый раз от этой картины перехватывает дыхание.
Я усаживаюсь за столик для пикника, откуда открывается потрясающий вид, и улыбаюсь про себя, вспоминая те беззаботные, невинные дни, когда приезд сюда был самым ярким событием всего моего лета.
Накрапывает дождь, но я почти его не замечаю. Этот вид всегда действует на меня успокаивающе, в любую погоду.
Моя мама с удовольствием сидела тут с нами часами, наблюдала за кораблями вдалеке. Она показывала на защитный луч света, падающий на море, и на то, как сердитые волны разбивались о скалы, но незыблемый маяк всегда помогал морякам увидеть берег. Мы пытались разглядеть в воде дельфинов. Здесь, на севере, в уединении, среди дикой природы, нам казалось, будто мы на вершине мира.
Джордж прячет голову в лапы, даже не пытаясь сдвинуться, когда я бросаю ему палку.
– Ты самый ленивый пес на земле, – говорю ему я. – Тебя не изменить. Но знаешь, в каком мы особенном месте, Джордж?
Джордж склоняет голову на бок и кряхтит, чтобы я его погладила. Почесывая его за ухом, я рассказываю историю о кораблекрушении, ту, что много раз рассказывала мне бабушка Молли.
Я разглядываю маяк и дикие волны, разбивающиеся под ним. Все вокруг него, как всегда, – хаотичное, турбулентное, – но он стоит, такой умиротворенный и сильный, светится изнутри и направляет тех, кому это необходимо. Так мне всегда говорила мама.
Прошло всего несколько месяцев с нашей последней встречи, но я скучаю по ней так сильно, что ноет сердце, и я знаю: она мечтает, чтобы я на Рождество приехала домой.
Но я не хочу портить ей праздник. Не хочу отнимать радость, счастье этого времени, которое всегда было наполнено семейной любовью и теплотой.
Я даю им возможность насладиться Рождеством, оставаясь в стороне.
Я закрываю глаза, позволяя неистовому ветру украсть мое дыхание, и пытаюсь не обращать внимания на слезы, струящиеся по лицу. Кажется, я плачу с тех пор, как оказалась здесь, из-за боли физической и душевной, но, может, это мне и нужно. Может, мне нужно отпустить накопившееся, а не шататься по Дублину, притворяясь, будто у меня все под контролем.
Под боком устраивается Джордж; иронично, но от этого я еще больше ощущаю себя одинокой. На телефоне столько пропущенных от мамы… Звонки от отца я игнорировала, но он почти не может разговаривать со мной, так что не понимаю, зачем вообще мучает себя и звонит. Знаю, он винит меня в смерти Майкла так же, как и я сама. Он обожал его.
От них куча голосовых сообщений, которые я не могу себя заставить прослушать. Сестра писала сообщения, но чем ближе Рождество, тем сильнее я не хочу их читать. Я так отчаянно хочу видеть свою семью, но ради них мне нужно держаться подальше.
Представляю, как они снова и снова мне звонят. Интересно, когда они перестанут? Когда они уже достаточно раз прослушают мое насквозь фальшивое сообщение автоответчика?
Привет, вы дозвонились до Лисы. Мы с Джорджем покинули черты прекрасного города Дублин на Рождество, но уже к Новому году будем снова на месте. Хорошо вам отметить! Не слишком налегайте на индейку!
Но никто, кроме Карлоса, не знает, куда именно я отправилась. Никто не знает, что я так близко к дому, но в то же время достаточно далеко, чтобы оставаться невидимой. Никто не знает, что я в этом волшебном месте, бывшем когда-то в детстве моим пристанищем, где я всегда вспоминала о том, как прекрасен мир.
До самого семейного праздника года осталось всего шесть ночей, а я до сих пор не знаю, правильно ли поступаю, проводя Рождество в одиночестве.
Я качаю головой, подставляя волосы порывистому скалистому ветру, пытаясь вытряхнуть всю ту тьму, что несется мне навстречу, словно товарный поезд. Снова мне слышится смех Майкла в ту самую ночь, когда он забрал меня накануне Рождества, чтобы привезти сюда.
Я слышу, как по радио играет Slade, чувствую чуть прокуренный запах подержанной машины, которую он не так давно купил, и понимаю, что в желудке скапливается ужас. Я знаю, к чему все идет.
Он мне не рассказал, куда мы едем. Сказал лишь, что это будет конец главы в нашей жизни и начало новой.
Но оказалось, что закончилась только история Майкла.
Словно в замедленной съемке я вижу, как тяну вперед ладонь, чтобы взять его за руку. Вижу, как он на мгновение бросает взгляд на наши переплетенные пальцы.
Я закрываю уши, когда до них долетает лязг металла, такой громкий, что ноют барабанные перепонки. Голова мотается из стороны в сторону: в окно, к Майклу, снова в окно. Я снова переживаю все, как будто наяву, чего не случалось очень долго. Пахнет горелым. Окна с треском разбиваются, скрежещет металл, в голове шумит, а мы с грохотом несемся навстречу нашей судьбе.
Судьбе Майкла.
И моей тоже.
Я его отвлекла. Что если бы…
– Ты там, Майкл? – кричу я воде, плещущейся внизу. – Как бы я хотела еще хоть раз услышать твой голос.
Здесь так ветрено, и дождь льет стеной, так что никто меня не услышит, а если и да – плевать. Но это вряд ли, рядом все равно ни души.
– Прости меня, Майкл. Мне так жаль, что наши мечты не сбылись.
Я вытираю слезы тыльной стороной руки. Упав на колени, я плачу, и слезы смешиваются с дождем.
О чем я думала?
Не надо было сюда приходить. Это слишком больно.
Чонгук вчера был добр, и эта доброта наполнила меня, но теперь я снова пустая. Одна в этом мире, и это не изменится, куда бы я ни отправилась. С кем бы я ни была, без Майкла я чувствую себя одинокой.
Надо вернуться в Дублин. Все это слишком. Отдам Чонгуку коттедж, перестану мешаться у него под ногами и вернусь в Дублин. Там можно будет сколько угодно предаваться печали, никому не мешая своим видом.
Двойное бронирование – это двойное бронирование, и он сюда первый приехал.
Я медленно встаю, штанины промокли насквозь. Колени в тех местах, где я вчера упала, ноют; бинты, размокнув, прилипли к ссадинам. Оперевшись на скамейку, я наклоняюсь, чтобы взять поводок Джорджа.
Он все, что у меня есть. Никогда прежде я не чувствовала себя такой одинокой.
– Пойдем, Джордж, – шмыгаю я носом, натягивая поводок. – Будем думать, как вернуться в Дублин. Мне там легче со всем справляться. Прости, что притащила тебя сюда. За все меня прости.
Я бреду обратно в деревню, омываемая дождем, и на моих щеках он смешивается с солью.
Вернусь в коттедж, соберу вещи. Даже если в Дублин придется идти пешком – плевать. Я найду способ отсюда выбраться. Признаю тот факт, что не должна была сюда возвращаться. Ничего больше нет. Ни воспоминаний о Рождестве с семьей. Ни Майкла. Домой приезжать нельзя. Надо просто дать Рождеству пройти, и тогда я смогу вернуться к нормальной жизни без этих идиотских праздничных веяний, без притворства и игр в счастливые семейства, без постоянных напоминаний о том, насколько я несчастна и одинока.
Ничто и никто не сможет избавить меня от этого чувства.
* * *
Полчаса спустя я, раскрасневшаяся и мокрая насквозь, останавливаюсь и выдыхаю, увидев у коттеджа машину Чонгука.
Льет как из ведра, так что, наверное, стоило ожидать, что он вернется домой пораньше, но я не хочу ни с кем говорить. Хочу попрощаться с ним эсэмэской и уехать.
Надеюсь, он все еще в настроении держаться от меня подальше, так я смогу нормально собраться и понять, что делать дальше.
Я открываю дверь ключом и становлюсь внутри на коврик; снимаю пальто и дрожу, оказавшись в тепле, так контрастирующим с моей холодной кожей. Я слышу Чонгука на кухне, а потом замираю.
Играет совсем не та классическая музыка, под которую он обычно готовит.
Погодите…
Неужели Чонгук, который ненавидит Рождество и вообще не хочет думать про этот праздник, слушает любимую рождественскую песню моей матери? Ту самую, которую я напевала с самого моего приезда сюда?
Замерев, я стою в коридоре, в равной степени шокированная услышанным и замерзшая после долгой прогулки.
От звуков песни я принимаюсь всхлипывать, как ребенок, и не прекращаю, когда Чонгук заявляется в коридор с перекинутым через плечо кухонным полотенцем. Его улыбка становится обеспокоенной гримасой, когда он замечает меня.
– Лиса, что произошло? Вы в порядке?
Я трясу головой. Открываю рот, пытаясь что-то сказать, но что? Даже если бы я смогла что-то выдавить, слов не подобрать. Как песня может хранить в себе столько счастливых и несчастных воспоминаний одновременно? Доведется ли мне когда-нибудь пережить снова такое счастье и провести Рождество с любимыми людьми?
Чонгук ошалело смотрит, как я направляюсь в ванную. Включив душ, я тут же избавляюсь от одежды и мыслей сегодняшнего дня.
Хочу отправиться домой, но не в Дублин. Хочу на Рождество к семье. Но мне нельзя.
Нужно принять этот факт, раз и навсегда.
Майкл мертв. Он никогда не вернется, а я не смогу вернуться в отчий дом на Рождество, и неважно, насколько сильно мне этого хочется.