Глава 17
ЛИСА.
Я подпрыгиваю.
Этого еще не хватало. Чонгук, очевидно, тоже только что вернулся, а я даже не заметила его у машины и прошла мимо.
– Разговариваю сама с собой, не обращайте внимания, – отвечаю я с явной горечью в голосе. – Больше тут все равно говорить не с кем, да?
– Погодите, Лиса. Вы в порядке? Что случилось?
Я останавливаюсь и наваливаюсь на велосипед, чтобы устоять. Как же я рада, что наконец добралась до дома.
– Упала с велосипеда в лесу. Ничего серьезного.
Тыльной стороной ладони я вытираю с щеки слезу, пытаясь не всхлипывать. Хорошо, что уже темно и Чонгук не видит моих слез от жалости к себе.
– О, мне очень жаль.
Я вижу, как он прикусывает губу. Кажется, пытается улыбнуться.
– Не смейте смеяться, – говорю я зло, замечая, как он разглядывает мои ноги. – Вы выглядите так, будто сейчас рассмеетесь, Чонгук, но это совсем не смешно!
– Я не собирался.
– Я повредила колени и ушибла бедро.
Чонгук вскидывает руки.
– Я не смеюсь, – искренне говорит он. – Позвольте взять велосипед. А вы идите внутрь, отогрейтесь. Вы же промокли насквозь.
Я отдаю ему велосипед и хромаю в дом, проходя мимо джакузи. Я так хотела провести в нем вечер под звездами, пока хоть ненадолго перестал валить снег.
Я захожу в гостиную, не замечая там ни единого следа пребывания Чонгука, кроме подушки и аккуратно сложенного на корзинке в углу комнаты одеяла. Я падаю на диван и пытаюсь выпрямить колени, но они ужасно болят.
Ощущение возвращает меня в прошлое, в то время, когда я так же падала с велосипеда, а мама утешала меня, говоря, что я храбрее сестры, которая кричала, как резаная, стоило ей хотя бы бумагой порезаться.
Наклонившись, я принимаюсь снимать леггинсы, по одной штанине за раз, морщась, когда ткань сползает по содранной коже.
– Вам помочь?
Надо мной возвышается Чонгук с красной аптечкой в руках.
– Вряд ли все так плохо… Ой. Нехорошо как-то выглядит, да?
– Не очень.
Мои колени исполосованы ярко-красными царапинами, в которых застряли мелкие камешки и грязь, и от их вида мне тут же становится плохо. Дыхание перехватывает. Я никогда не проявляла стойкости при виде ран и крови, и неважно, что говорила мне мама.
Чонгук встает передо мной на колени, прямо на плитку, и, открыв коробку, достает пластыри, ножницы, мазь и дезинфицирующие салфетки.
– Молодец, старина Марион, – говорит он, а я пытаюсь понять, в какой момент он даст мне приступить к делу. – Нашел под раковиной. Тут все, что нужно.
– Спасибо, очень мило с вашей стороны, – говорю я, наблюдая за его макушкой, пока он нарезает пластырь на полосы нужного размера. – Если дадите мне все это, я справлюсь сама.
Он, кажется, не слышит. Или выбирает игнорировать мою тягу к независимости.
– Будет немного жечь, но важно продезинфицировать рану, – говорит он, вооружившись салфеткой. – Готовы?
Кажется, я не могу говорить.
– Это собираетесь делать вы?
Он выглядит озадаченным, как будто я задала вопрос с подвохом.
– Вам же больно, да?
– Да, – киваю я. К глазам снова подступают слезы, и теперь они никак не связаны с болью. Скорее наоборот.
– Тогда позвольте вам помочь.
Я снова киваю, и он очень нежно придерживает мою левую коленку, аккуратно обтирая царапины салфеткой, а я пытаюсь не дергаться и не зашипеть от боли. Ладони у него холодные, но мурашки бегут не от этого, а от его прикосновения.
– Вы уже это делали? – спрашиваю я, сглатывая странные эмоции, охватившие меня от его осторожности. – Ай!
– Простите, – извиняется он, быстро взглянув на меня. – Да, много раз, но давно. Скажу так: решение моих родителей отправить меня в бойскауты было одним из лучших.
– Вы были бойскаутом?
– Когда-то, – говорит он, переходя к моей правой ноге. – Царапины неприятные, но заживет быстро, только обработаем и наложим повязки.
Он продолжает обрабатывать рану, обхватив ногу под коленом, и через несколько минут я уже перевязана и чувствую себя гораздо лучше.
– Спасибо, – говорю я, все еще немного удивленная тем, как он постарался, чтобы мне помочь. Не ожидала.
– Пожалуйста, – отвечает он, скромно улыбаясь.
Он поднимается, подхватив собранную аптечку.
– Завтра будете как огурчик, вот увидите.
Он берет меня за руку и помогает встать с дивана. Я чувствую на себе его взгляд, когда ковыляю мимо него и дальше по коридору.
– А просить, чтобы вы меня отнесли наверх, это уже слишком? – кричу я, подумав, что надо как-то разрушить то мгновение хрупкой нежности, в котором мы вдруг оказались и которой я так давно не испытывала. – Я шучу, если что.
– Да, слишком, – кричит он мне в ответ, пока я медленно, шаг за шагом, ползу вверх по лестнице. – Мои добрые дела на сегодня закончены. Можем возвращаться к переписке.
Я улыбаюсь себе под нос и, когда добираюсь до второго этажа, слышу вдруг, как Чонгук возится на кухне. Теперь, когда первый шок от падения начинает развеиваться, я вспоминаю о том, как невероятно голодна. Ужасно голодна, но сил нет ни готовить, ни даже стоять на ногах. Ни за что.
Я стягиваю легинсы, морщась, когда они задевают мою повязку и пластырь тянет кожу. Кинув их в угол – хоть и знаю, что место им в мусорке, – я медленно ложусь в кровать, игнорируя Джорджа, требующего моего внимания. Если его лапы коснутся моих коленей, я взвою.
А потом я вдруг чувствую запах еды с первого этажа. Серьезно, Чонгук? Смерти моей захотел?
Джордж тоже принюхивается, и я ему сочувствую, потому что его миска внизу. У меня нет сил принести ее наверх, так что придется и ему подождать кормежки, пока я не смогу снова двигаться.
– Бедные мои коленки, Джордж. Тебе хоть немного совестно? А то что-то не похоже.
Он совершенно игнорирует меня: видимо, устал от моего нытья. Я проваливаюсь в подушку.
– Ох, как приятно, – шепчу я, растянувшись в кровати.
Может, я и страдаю, зато мне есть где развалиться и не надо сворачиваться в клубочек на диване, как последние две ночи.
А потом я улавливаю аромат чеснока, и в животе урчит.
Я пишу Карлосу, чтобы узнать, как прошло его свидание и отвлечься от пустого желудка.
Ужасно,
тут же отвечает он, и отчего-то я хихикаю, хотя вряд ли это должно быть смешно.
"Опять меня надули. Она писала, что среднего возраста – размыто, но сойдет. В итоге выглядела, как мой папаня, только бледная и ирландка. НЕНАВИЖУ сайты знакомств."
Я с опаской открываю сообщение от моей подруги Мэйв, которая всегда мягка и аккуратна, отчего я чувствую себя виноватой перед ней и Ивонн за то, что не могу быть с ними честна. Мы знакомы всего несколько лет, с тех пор как я переехала в Дублин, но они взяли меня под крыло, когда мы случайно встретились на горячей йоге, а остальное уже приложилось.
"Держись, Лиса. Я знаю, это время года тебе дается непросто. Ты со всем справишься."
Я могла бы и расплакаться, но голод затмевает все прочие чувства.
Рот наполняется слюной. Не могу ничего с этим поделать. Я пытаюсь угадать, что сегодня в меню Чонгука, но желудок почти болезненно сводит, а вкусовые сосочки изнемогают.
Но надо потерпеть и хорошенько отдохнуть. Боль рано или поздно утихнет, а потом я припрыгаю вниз и закину в духовку замороженную пиццу. Может даже жареной картошки еще закину, потому что мне себя очень жаль. И съем с уксусом и кетчупом.
Желудок вновь урчит, в этот раз громче. Рычит и пес.
– Скоро тебя покормим, – говорю я Джорджу, который уже забрался на кровать и, кажется, наслаждается появившимся свободным пространством так же, как и я. – Завтра сходим к мяснику и купим тебе большую сочную кость – что скажешь? Хоть ты и пытался меня сегодня убить, я тебя прощаю. Завтра у нас будет изысканный ужин, а пока надо подождать, когда Чонгук закончит. Он обычно быстро справляется, тут ничего не скажешь.
Голос мой затихает, и я закрываю глаза, пытаясь отвлечь себя от кулинарных шедевров, создающихся внизу, но меньше чем через пятнадцать минут я слышу на лестнице шаги и замираю.
Я валяюсь поверх одеял в одном белье и с двумя перемотанными коленками (и прочими подарками матушки природы). Хочется признать, что особенно она постаралась в районе груди, бедер и живота, и при каком-то освещении это может выглядеть неплохо, но явно не сейчас и не в глазах незнакомца.
Может, Чонгук забыл что-то в спальне? Но я сомневаюсь, он настолько щепетилен, что и носка бы не оставил.
– Лиса?
Он очень аккуратно стучит в дверь, и я молюсь, чтобы он не входил. Мамочки, надо прикрыться и срочно. Он же не зайдет, да? Нет, точно нет.
– Я не одета, – пищу я с одним закрытым глазом, как будто если он зайдет, это что-то изменит. – Пожалуйста, не входите.
Слышу, как он негромко смеется.
– Вы в порядке?
– Да, спасибо, все хорошо, – отвечаю я. – Пострадало только эго и коленки, но буду в норме. Спасибо еще раз, что подлатали меня. Мило с вашей стороны.
Ответом мне служит тишина, и я задаюсь вопросом, не ушел ли он.
Что происходит?
– Чонгук?
Схватив одеяло за уголок, я оборачиваюсь им, как в кокон, подпихивая Джорджа в бок, чтобы не мешался.
– Послушайте, Лиса, я понимаю, что нарушаю свои же правила, но…
Я снова выжидаю. Что он задумал?
– Я… Я не уверен, ели ли вы сегодня вечером, и, если да, я не обижусь. Но если вы вдруг голодны, я оставил на подносе у двери тарелку с пастой, – говорит он наконец. – Не ешьте, если не хотите. Я ни на чем не настаиваю.
Боже…
– Еда? Для меня?
Снова пауза.
– Да, Лиса, для вас.
Глаза снова щиплют слезы.
– Ничего изысканного, – говорит он, и я представляю, как он смахивает с лица волосы, пока говорит. – Просто паста с лимоном и пармезаном. И петрушкой, я ее нашел в саду у сарая. И немного черного перца добавил для вкуса, надеюсь, вы не против. Она простая, но вкусная. И я принес миску Джорджа, он, скорее всего, не захочет от вас отходить.
Простая, но вкусная. Он и Джорджу принес поесть?
Я расплачусь прямо сейчас. Серьезно. В глазах становится горячо, и слезы стекают по щекам, впитываясь в подушку.
Сглатывая, я пытаюсь выдавить хоть слово, но не могу. Мне так больно и я так голодна, но не могу даже поблагодарить его по-человечески.
Он мне еду приготовил. Так аккуратно перебинтовал, а теперь принес еду. Никто, честное слово, никто так обо мне не заботился с тех пор, как я была маленькой девочкой.
Я слышу, как Чонгук начинается спускаться по лестнице и пытаюсь восстановить дыхание, но от его поступка продолжают литься слезы, так что я беру телефон и дрожащими руками набираю сообщение.
Спасибо, Чонгук,
пишу я, хотя едва могу различить расплывающиеся буквы.
"Я очень ценю вашу доброту."
Оторвавшись от кровати и твердо став на ноги, ползу к двери. Открыв ее, я аккуратно выглядываю, чтобы убедиться, что он ушел. Я все еще не в том состоянии, чтобы меня кто-то видел, особенно если учесть добавившиеся к общему жалкому образу припухшие красные глаза и мокрые от слез щеки.
Я смотрю на пол и ахаю, увидев тарелку восхитительной еды, такой горячей, что от нее поднимается пар. Бледно-золотой пармезан плавится в пасту, а сбоку на блюдечке лежит кусок чесночного хлеба и стоит бокал ледяного белого вина.
– Да вы ангел, – шепчу я.
Рот наполняется слюной от одного разливающегося в воздухе запаха чеснока и лимона.
Я медленно наклоняюсь – боль в коленях стала немного меньше, а сердце наполнилось радостью, не говоря уже о том, как взбудоражен мой пустой желудок. Занеся поднос в свою комнату, я возвращаюсь за миской Джорджа и подбиваю повыше пару подушек, чтобы удобнее лежалось. Хочу как следует насладиться этим нежданным пиром. Сняв первую пробу, я закрываю глаза и смакую те самые вкусы, что витали в воздухе последние несколько дней.
Я так тронута. Да, я в мучениях, но счастливей, чем за многие годы, когда Чонгук отвечает на сообщение:
Buon appetito, Лиса! Поправляйтесь.
Лимонная нотка пробуждает мои рецепторы, чеснок сводит с ума ароматом, а тальятелле тают во рту. Хоть мне и больно, но я улыбаюсь от уха до уха и парю в настоящем гастрономическом paradiso.