Глава 18. Микаэла
Я проснулась от боли.
Не от той острой, пронзительной боли, что заставляет вскрикнуть и сесть в кровати. От другой — тупой, разлитой по всему телу, словно кто-то выкрутил мои кости, а потом небрежно вставил обратно, перепутав суставы. Она пульсировала в запястьях, ныла в плечах, горела между ног. Я лежала неподвижно, боясь пошевелиться, и слушала, как в тишине спальни тикают часы, отсчитывая секунды моей новой жизни.
Жизни после.
Окно было зашторено тяжелым бархатом, но по тонкой полоске света у самого пола я поняла, что уже утро. Или день. Или вечер. Время в этой квартире текло иначе — не линейно, а циклично, подчиняясь только его расписанию. Коул мог прийти в три ночи и уйти в полдень. Мог остаться на весь день, заполняя пространство своим присутствием, своим голосом, своими руками. Мог исчезнуть на несколько часов, оставив меня наедине с тишиной, которая была хуже любого крика.
Я осторожно повернула голову. Подушка рядом была смята, но пуста. Простыни хранили вмятину от его тела и слабый, почти выветрившийся запах — сандал, бергамот, что-то темное и древесное. Его запах. Он уже ушел. Или еще не возвращался. Я не знала, который час, и это не имело значения.
Моя рука скользнула под одеяло, коснулась живота, бедра. Кожа была липкой, покрытой засохшими следами — его, моими, нашими общими. Я поморщилась от отвращения и одновременно от чего-то еще. От памяти, которая была слишком свежей, слишком яркой, слишком... живой.
«Ты моя. Навсегда».
Его голос всё еще звучал в моей голове — низкий, обволакивающий, пропитанный той странной смесью нежности и жестокости, которая была его фирменным почерком. Я закрыла глаза и снова увидела его лицо — в тот момент, когда он был во мне, когда его пальцы сжимали мои бедра до синяков, когда его глаза горели темным, почти нечеловеческим огнем. Он смотрел на меня так, словно я была единственной женщиной в мире. Словно я была центром его вселенной.
И в этом было самое страшное.
Я ненавидела его. Всей душой. Каждой клеткой своего измученного тела. За украденные годы. За сожженный рецепт. За ожог на плече, который всё еще саднил под тканью. За серебряную клетку на шее, которая даже сейчас холодила кожу — он не снял её, и я не посмела. За то, что он превратил мою жизнь в этот бесконечный, удушливый спектакль, где мне отведена роль покорной вишенки.
Но было кое-что еще.