Глава 17. Коул
Дверь открылась, и я увидел её.
Она сидела на краю кровати, как я и ожидал — спина прямая, руки сложены на коленях, подбородок вздернут в той особой, почти незаметной манере, которая выдавала попытку сохранить остатки достоинства. Вишневый шелк халата струился по её телу, ловя последние отблески умирающего за окном света. Черное кружево белья просвечивало сквозь тонкую ткань — достаточно, чтобы разжечь воображение, но недостаточно, чтобы утолить голод. И на шее, прямо над яремной ямкой, покоилась серебряная клетка с косточкой внутри.
Она надела её. Сама.
Я почувствовал, как в груди разливается тепло — темное, густое, похожее на патоку. Она надела кулон. Без приказа. Без напоминания. Она увидела его, поняла послание и приняла его. Это было больше, чем покорность. Это было признание. Первое добровольное «да» за всё время нашего знакомства.
Я закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине спальни как финальный аккорд увертюры.
Микаэла не вздрогнула. Её глаза — огромные, янтарные, с расширенными зрачками, в которых плескался страх пополам с чем-то еще — смотрели прямо на меня. Она не отводила взгляд. Это было ново. Раньше она пряталась, ускользала, притворялась невидимкой даже тогда, когда мы оставались вдвоем. А теперь смотрела. Прямо. Вызывающе. Словно хотела, чтобы я увидел всё — и ужас, и ненависть, и то самое томительное, болезненное любопытство, которое она так отчаянно пыталась скрыть.
— Ты надела кулон, — сказал я. Мой голос прозвучал низко, почти интимно, заполняя пространство между нами.
— Ты оставил его для меня, — ответила она. Её голос был тихим, но ровным. Ни дрожи. Ни мольбы. Просто констатация факта.
Я медленно пересек комнату. Мои шаги по паркету звучали размеренно, как удары метронома. С каждым шагом расстояние между нами сокращалось, и я видел, как меняется её дыхание — становится чаще, поверхностнее, как грудная клетка вздымается под шелком. Она боялась. Но не отводила глаз.
Я остановился в шаге от неё. Близко. Достаточно близко, чтобы чувствовать тепло её кожи, чтобы видеть крошечную пульсирующую жилку на шее, чтобы улавливать запах — мой гель для душа, смешанный с чем-то неуловимо её собственным. Мука. Ваниль. Страх.
— Встань, — приказал я тихо.
Она подчинилась. Медленно, плавно, как сомнамбула. Шелк скользнул по её бедрам, собираясь мягкими складками. Она стояла передо мной — босая, с мокрыми волосами, собранными в тугой пучок, с серебряной клеткой на шее. Моя вишенка. Мое творение. Мой самый совершенный эксперимент.