Глава 2
Склон оказался длиннее, чем выглядел сверху. Ступая по мокрой, скользкой траве, Иллария очень скоро перестала думать о том, куда и зачем они идут, – все мысли свелись к простому, животному усилию: не упасть, не подвернуть ногу, не отстать. Земля под ногами пружинила, пропитанная влагой насквозь, и каждый шаг отдавался в щиколотках тупой, ноющей болью. Шерстяные носки промокли и стали тяжёлыми, липкими, собирали на себя мелкие травинки, комочки грязи и какой-то растительный мусор. Иллария чувствовала, как холод поднимается от ступней выше – к икрам, к коленям, – как немеют пальцы, но продолжала идти. Просто потому, что остановиться значило бы остаться одной на этом бесконечном, продуваемом ветром склоне, в молочной пелене тумана, из которой не видно ни начала, ни конца.
Мужчина шагал впереди, не оборачиваясь. Его тёмная фигура то появлялась, то исчезала в клочьях тумана, который здесь, ниже, был гуще, плотнее, почти осязаемым. Иногда Илларии казалось, что он сейчас растворится в этой белёсой дымке совсем, уйдёт вперёд и не вернётся, оставив её одну на склоне, без дороги, без понимания, в какой стороне город, а в какой – лес. Но каждый раз, когда туман сгущался особенно сильно, она ускоряла шаг, почти бежала, скользя по траве, и через несколько секунд снова видела его – прямую, широкую спину, обтянутую тёмным сукном пальто, мокрую от оседающей влаги. Он не ждал её. Не подгонял. Просто шёл своим ровным, уверенным шагом, и ей оставалось только поспевать.
Ветер здесь, на открытом склоне, дул с востока, со стороны невидимой сейчас реки, принося с собой запах воды, мокрой земли и чего-то ещё – сладковатого, почти приторного, от чего першило в горле. Трава под ветром ложилась волнами, шуршала, и этот звук – тихий, непрерывный, как шёпот – смешивался с их шагами и редкими криками невидимых птиц где-то в вышине. Иллария ёжилась, обхватывая себя руками. Тонкое платье не грело совсем – оно только собирало на себе влагу из воздуха, становилось тяжелее и противно липло к коже. Она чувствовала, как холод пробирается под него, оседает на плечах, на груди, на животе, и мечтала только об одном: чтобы этот спуск наконец закончился.