Глава 9
От лица Алисы
Боль. Она была везде. В висках, сжатых тисками напряжения. В мышцах, кричащих от усталости после той дурацкой драки на катере. В горле, пересохшем от страха и солёных брызг. Но была и другая боль. Тупая, тянущая, низко в животе. Незнакомая и от этого вдвойне пугающая. Я сидела на краю узкой койки в затемнённой комнате оманского дома. За окном выл ночной ветер с пустыни, завывая в щелях каменных стен. Марк спал на полу, в двух шагах, свернувшись калачиком на тонком одеяле. Его дыхание было неглубоким, прерывистым – солдатский сон, когда каждым фибром слушаешь опасность. Даже во сне он был настороже. Я смотрела на его профиль, освещённый полоской лунного света. Такое знакомое лицо. Лицо человека, которого я семь лет ненавидела и любила одновременно. Лицо сына убийцы. И лицо того, кто бросился за мной в огонь, в ледяную воду, в пустыню. Кто сейчас лежал здесь, на полу, потому что единственная кровать была одна, и он молча уступил её мне.
Не думай об этом. Думай о плане. О звонке. О Стрельникове.
Но мысли о звонке разбегались, как песок сквозь пальцы. Вместо них накатывала тошнота. Та самая, что мутила меня последние три дня. Я списывала на стресс, на отравленную еду в том чёртовом торговом центре, на морскую болезнь. Но сегодня утром, в крошечной ванной этого дома, когда я мыла лицо, меня вывернуло так, как не выворачивало никогда. Пусто, судорожно, горькой желчью. И в этот момент, вытирая губы, я встретила в потрескавшемся зеркале свой взгляд – не расчётливый взгляд мстительницы, а взгляд испуганной девочки. И я поняла. Цикл. Он сбился. В последней суматохе, в аду порта и горящего цеха, я не придала значения задержке. Думала – стресс. Но сейчас, сложив всё воедино – тошнота, странная чувствительность к запахам (я не могла зайти на кухню, где готовили баранину), эта тянущая тяжесть внизу – пазл сложился в картину, от которой похолодело всё внутри.
Я была беременна. Ребёнком Марка. Ребёнком Свирина. Ирония судьбы была настолько чудовищной, что хотелось закричать или рассмеяться истерическим, беззвучным смехом. Месть, задуманная как искупление крови отца, обернулась тем, что внутри меня теперь текла кровь его убийцы. Я носила в себе будущее семьи, которую поклялась уничтожить. Это была не месть. Это была капитуляция на клеточном уровне. Рука сама потянулась к животу, плоскому пока что. Там ничего не было чувствуется. Ни шевеления, ни жизни. Только тихий, неумолимый факт биологии.
Что делать?