24. Кровавый тупик в Нью-Йорке
музыкальная рекомендация ( Me and the Devil – Soap&Skin)
pov's Tom
На следующий день город задыхался от серого смога, но в моей голове было кристально ясно. Адрес, который мне принесли, вел в вонючую хрущевку на окраине. Подъезд пах мочой и дешевым табаком. Я шел по лестнице, и каждый мой шаг был приговором.
Дверь поддалась с первого удара. В нос ударил запах плесени и перегара. Отчим Элизы, пошатываясь, вышел в коридор, прищуриваясь от яркого света из подъезда.
В нос ударил резкий запах перегара, грязного белья и дешевых сигарет. Из глубины комнаты вылез мужчина — помятый, с мутными глазами и щетиной, в которой запутались крошки еды. В руке он сжимал бутылку.
— Ты еще кто такой? — прохрипел он, вытирая рот грязным рукавом. — Если из банка, то катитесь к черту, у меня ничего нет.
Я медленно вошел внутрь, плотно закрыв за собой дверь. Мои люди остались снаружи — этот мусор я хотел раздавить лично. Я молча осматривал его: помятое лицо, трясущиеся руки, трусливый взгляд. Этот человек годами ломал моего мышонка.
— Ты не знаешь, где сейчас Элиза? — мой голос был тихим, почти вежливым, но в нем уже звенела сталь.
Он криво усмехнулся, почувствовав мнимое превосходство.
— А, так ты за этой паршивкой пришел? Ну, ищи ветра в поле. Сбежала она, как только школу закончила. Думала, Нью-Йорк её спасет. Стерва неблагодарная, даже копейки не оставила отчиму за все годы... А ты ей кто? Очередной хахаль, которого она кинула?
Я сократил дистанцию за долю секунды. Схватил его за горло и припечатал к стене так, что штукатурка посыпалась ему за воротник.
— Я — тот, кто прочитал её блокнот, — прошептал я ему прямо в лицо. — Я знаю про 22 октября. Знаю про алименты. И знаю, что ты делал с ней, когда мать закрывала глаза.
Его лицо мгновенно стало землистым. Глаза расширились, в них промелькнул животный, первобытный ужас. Он понял, что я знаю его самый грязный секрет.
— Куда она могла поехать сейчас? У неё были друзья? Тайники? Говори, и, возможно, я убью тебя быстро.
— Я... я не знаю! Клянусь! Она ни с кем не общалась... — он захлебывался словами. — Может, в Европу... она всегда о ней бредила... Пожалуйста, не надо! Я просто... я просто воспитывал её!
Я разжал пальцы, и он мешком рухнул на пол, жадно глотая воздух.
— «Воспитывал»? — я медленно достал нож, и в тусклом свете лампочки лезвие блеснуло холодным серебром. — Теперь моя очередь воспитывать тебя.
Я наступил тяжелым армейским ботинком на его правую кисть, чувствуя, как хрустят мелкие кости. Он взвыл, но я не дал ему отползти.