Я лежала, боясь сделать лишний вдох.
Свет в палате казался мне нестерпимо ярким, почти агрессивным. Каждое слово врачей, каждый шаг Майкла по линолеуму отдавались в голове гулким эхом, как удары молота по наковальне.
Я лежала, боясь сделать лишний вдох. Боль была тупой, пульсирующей, живущей где-то глубоко внутри правого плеча и предплечья, но самым страшным была не она. Самым страшным была та пустота, которая поселилась в моей руке.
Я смотрела на этот массивный, белый, неподвижный гипс. Он казался чужеродным объектом, захватившим мое тело. Где-то там, под слоями бинтов и металла, была моя рука. Та самая рука, которой я писала свои истории, которой сжимала руль в ту проклятую ночь, которой касалась лица Майкла. Теперь она была мертва.
Майкл сидел рядом. Его рука — теплая, живая, властная — лежала поверх моей левой, единственной, которую я всё еще могла чувствовать. Он молчал. Это было странное молчание: в нем не было ни прежнего высокомерия, ни желания доминировать. Только бесконечная, болезненная вина.
— Хлоя, — он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к приборам. — Ты слышишь меня?
Я повернула голову. Его лицо, обычно безупречно выбритое и собранное, сейчас казалось серым. На скуле виднелся порез — след от разбитого стекла, который он, должно быть, получил, когда вытаскивал меня из машины.
— Я не смогу писать, — мой голос прозвучал чужим, хриплым. Это была первая мысль, которая пробилась сквозь туман лекарств. — Мои статьи, сценарии... всё это было в моих руках, Майкл.
— Мы найдем способ, — твердо сказал он, наконец подняв на меня глаза. В них я увидела то, от чего сердце сжалось — не жалость, а какое-то жуткое, фанатичное желание исправить невозможное. — Я найму лучших учителей, лучших врачей из Швейцарии, из Штатов. Если нужно, я сам буду держать ручку, пока ты будешь диктовать.
Я горько усмехнулась, хотя это движение отозвалось болью.
— Ты не понимаешь. Писательство — это не диктовка. Это то, что проходит через кончики пальцев. Это ритм. А теперь... мой ритм сломан.
Я перевела взгляд на окно. Там, за стеклом, текла жизнь, к которой я больше не принадлежала. Там были люди, которые спешили по делам, были новости, которые я должна была анализировать, был мой мир, ставший теперь таким далеким.
— Как Лиззи? — спросила я, сама удивляясь своему спокойствию.
Майкл вздрогнул. Его пальцы на моей ладони на мгновение сжались, а потом расслабились.
— Она... она знает. Она в поместье. Алекс сказал ей, чтобы она не приближалась к больнице.