36. Навсегда моя, Грейси.

Джонатан

3 месяца спустя

Париж в канун Нового года — это одна сплошная пробка, пахнущая жареными каштанами, духами и чьим-то завышенным ожиданием чуда. Я ненавидел этот город. Слишком много соплей, слишком много света и слишком много мест, где тебя могут пристрелить под аккомпанемент аккордеона. Но Грейс хотела Париж. А значит, мы в Париже.

Я стоял у окна нашего номера в «Plaza Athénée», застегивая запонки на свежей рубашке. Вид на Эйфелеву башню бесил своей открыточностью, но когда я оборачивался и видел Грейс, всё остальное переставало иметь значение.

Она сидела перед зеркалом, сражаясь с какой-то заколкой. Три месяца спокойной жизни сделали свое дело: она расцвела так, что у меня порой зубы сводило от желания запереть ее в нашем пентхаусе и никогда не выпускать к людям.

— Твою мать, Джон, помоги мне с этим, — пробормотала она, воюя с прядью волос. — У меня пальцы затекли.

Я подошел сзади, отодвинул ее руки и сам защелкнул эту чертову железку. Мои ладони, привыкшие к рукоятке ствола и рулю, теперь на удивление ловко справлялись с ее волосами.

— Ты выглядишь слишком охеренно, — сказал я прямо ей в затылок, вдыхая запах ее шампуня, который отдавал персиками. — Я передумал. Мы никуда не идем. Закажем жратву в номер, напьемся шампанского и проваляемся в кровати до следующего года.

Грейс обернулась в моих руках, хитро прищурившись. На ней было платье из ее новой коллекции — что-то тонкое, скользкое, цвета полночного неба.

— Синклер, ты обещал мне ужин на барже. Не вздумай включать своего угрюмого медведя, — она ткнула меня пальцем в грудь, прямо в сердце. — Тем более, Баки остался с Хавьером, и у нас впервые за неделю нет риска наступить в собачье дерьмо посреди комнаты. Пользуйся моментом.

Я усмехнулся, перехватив ее за талию и притянув ближе.

— Хавьер мне уже трижды позвонил. Говорит, эта мелкая сволочь сожрала его любимые кроссовки. Видимо, это у них семейное.

— Весь в отца, — хохотнула Грейс, закидывая руки мне на шею.

Она вдруг затихла, глядя на меня тем самым взглядом, от которого у меня в груди всё переворачивалось. Без страха. Без теней прошлого. Просто... любовь. Чистая и неразбавленная.

— Спасибо, что привез меня сюда, Джон. Я знаю, как ты ненавидишь эти скопления людей.

Я прижался своим лбом к её.

— Плевать на людей. Главное, что ты здесь. Моя. И что этот год мы заканчиваем не в чьей-то крови, а в Париже.