4. Психопат.
Грейс
Две недели до отпуска пролетели в странном, лихорадочном оцепенении. Известие о том, что Синклер улетел в Лос-Анджелес, стало для меня глотком кислорода в задымленной комнате. Я наконец-то смогла глубоко вздохнуть, не ожидая, что каждый мой шаг будет просканирован и препарирован. Но свобода оказалась иллюзорной.
Рид менялся. Его ночные исчезновения стали системными, как сбой в программе, которую я когда-то считала идеальной. Один раз он не вернулся даже под утро. Я сидела на кухне, кутаясь в плед, и смотрела, как рассвет медленно затапливает гостиную, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота. А потом он ввалился в квартиру — помятый, со стеклянными глазами, но с огромным букетом моих любимых лилий.
— Грейс, прости... — он пытался обнять меня, но от него пахло чужим дымом и горьким алкоголем. — Прости, работа... эти переговоры...
И я прощала. Снова. Шесть лет — это не просто цифра, это вросшие друг в друга корни. Я помнила всё: как он вытаскивал меня из депрессии, когда мать и Гадеон вычеркнули меня из завещания и жизни. Как он нашел мне первую крошечную студию, просто чтобы я не осталась на улице. Помнила вкус нашего первого поцелуя на выпускном — тогда он казался мне рыцарем на белом коне.
Но теперь мой рыцарь всё чаще падал с коня в ближайшую канаву.
Наша нестабильность выматывала. Эти качели — от нежных извинений до глухого игнора — превращали мою психику в решето. Но самым страшным было другое: я чувствовала себя виноватой. Виноватой за то, что каждый раз, когда мы ложились в постель, я надевала на себя маску страсти, за которой скрывался холодный расчет.
Я неизменно садилась сверху. Рид любил мою инициативу, он думал, что я сгораю от желания, но на самом деле я просто не могла позволить ему управлять процессом. Если Рид вел, он был слишком аккуратным. Слишком... осторожным. Его нежность в эти моменты душила меня. Мне не нужны были лепестки роз, мне нужно было, чтобы кто-то вытряхнул из меня всю ту ярость и боль, что копились внутри годами.
Я двигалась на нем, закусив губу до крови, и в темноте спальни мои глаза были плотно закрыты. Потому что за закрытыми веками я видела не медь волос Рида, а холодную зелень чужих глаз. Я представляла руки, которые не боятся оставить синяки. Голос, который не просит прощения, а требует подчинения.
— Грейс... ты такая горячая... — шептал Рид, целуя мои ключицы.