18. Мороженное.
Грейс
Дома было слишком тихо. Та тишина, которая не лечит, а медленно сдавливает горло, заставляя слышать каждое тяжелое биение собственного сердца. Я планировала провести этот вечер наедине с собой — завернуться в кокон из одеял, вытравить из памяти запах Синклера и просто выплакать ту огромную порцию боли, которую мне сегодня отвесили Рид и Лорен.
Я только успела подняться с ковра и сесть на кровать, обхватив плечи руками, как тишину разрезал стук. Требовательный, настойчивый, словно кто-то снаружи точно знал, что я внутри и не собираюсь открывать.
Я вытерла лицо ладонями, размазывая остатки туши, и поплелась к двери. Мне было все равно, кто там. Если Лорен вернулась за добавкой — пусть. Если это Микель решил подняться — мне уже нечего было терять.
Я глянула в глазок. С той стороны стояла Даниэлла. Её огромные, вечно немного испуганные глаза олененка смотрели прямо в линзу. Она выглядела такой маленькой и нелепой в своем широком платье, скрывающем живот.
Я щелкнула замком и потянула дверь на себя. Даниэлла тут же вскинула руку, в которой за горлышко была зажата бутылка дорогого белого вина. На её лице расцвела та самая робкая, обезоруживающая улыбка, которая всегда была её главным оружием.
— Прости меня, — прошептала она, и в её голосе было столько искреннего раскаяния, что мой гнев, копившийся всю неделю, просто испарился, как капля воды на раскаленной плите.
— Боже, Дани... — я вздохнула, привалившись лбом к косяку.
Как я могла на неё обижаться? Она была единственным человеком, который не пытался от меня что-то получить или сломать. Я шире распахнула дверь, пропуская её внутрь.
— Тебе нельзя вино, беременяшка, — буркнула я, но уголки моих губ невольно дрогнули.
— Зато тебе можно. А мне можно твое общество, — она быстро прошла в гостиную, ловко разуваясь на ходу. — Я видела, как твоя мать уезжала. У неё было такое лицо, будто она только что проглотила лимон целиком. Я поняла, что тебе срочно нужна реанимация.
Она поставила бутылку на стол и, не говоря больше ни слова, подошла ко мне. Даниэлла просто обняла меня — крепко, насколько позволял её уже округлившийся живот, утыкаясь подбородком мне в плечо. Её мягкое тепло, запах детского крема и чего-то уютного пробили мою броню.
Я зажмурилась, вцепляясь пальцами в её спину, и почувствовала, как по щекам снова покатились слезы. Только на этот раз они были другими. Не от ужаса перед Синклером, а от облегчения, что в этом мире остался хоть кто-то, кто просто пришел обнять.