19. Иллюзия.
Грейс. 12 лет
Дождь колотил по крыше автомобиля с такой силой, что казалось, будто нас закидывают камнями. Я прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как капли сливаются в мутные дорожки, искажая мир снаружи. Фонари проносились мимо расплывчатыми желтыми пятнами. Мне было всего двенадцать, я была ребенком, но в это мгновение я чувствовала себя древней, пустой оболочкой, из которой выскребли всё живое.
Внизу, в самом центре живота, пульсировала тупая, тягучая боль. Она была не похожа на разбитую коленку или ангину. Это была ноющая, липкая тяжесть, которая отдавала в поясницу при каждой кочке, на которую налетала машина. Внутри всё горело и одновременно леденело, словно там оставили кусок холодного железа. Каждый раз, когда Гадеон резко нажимал на тормоз, я невольно вздрагивала, стискивая зубами край своей детской курточки.
Я всё еще видела перед собой этот ослепительно-белый потолок и чувствовала едкий, стерильный запах, который теперь, казалось, въелся в мои поры навсегда.
Гадеон вел машину молча. Его руки в кожаных перчатках уверенно лежали на руле, а профиль казался высеченным из камня. Свет приборной панели подчеркивал седину на его висках, делая его вид еще более внушительным, почти священным. Для всех он был спасителем, главой семьи. Для меня он был тишиной, которая наступает перед бурей.
Когда колеса зашуршали по гравию нашей подъездной дорожки, я поняла, что мы дома. Огромное поместье выплыло из темноты, как спрут, раскинувший свои каменные щупальца.
Гадеон заглушил мотор. Тишина, воцарившаяся в салоне, была тяжелее ливня. Он медленно повернулся ко мне, и я кожей почувствовала его взгляд — густой, как смола. Он протянул руку и мягко, почти невесомо, погладил меня по макушке. Его пальцы задержались на моих волосах, и я замерла, боясь, что если пошевелюсь, та тягучая боль внизу живота разорвет меня изнутри.
— Малышка Грейси, — его голос был мягким, как бархат, обволакивающим. — Ты ведь помнишь, мы сегодня были в парке аттракционов. Ты наелась сладкой ваты и так устала, что проспала всю дорогу назад.
Я рассеянно посмотрела на него. В голове всё еще стоял шум работающего медицинского прибора, а перед глазами — белые халаты людей, которые не смотрели мне в лицо. Мои губы были сухими, как пергамент.
— Да, папа, — прошептала я, и мой голос прозвучал так, будто принадлежал не мне, а кому-то другому, очень маленькому и очень далекому.
— Хорошая девочка, — он улыбнулся, но эта улыбка не затронула его темных, непроницаемых глаз.