Глава 2. Багровое пятно

Она пришла на следующий день в семь утра, как и было приказано.

Новой обуви она не купила. Не потому, что не хотела, а потому, что на нее не было денег. Вчерашний поход в кофейню и обратный билет на автобусе съели последний запас. Она надела те же кроссовки, но внутренне приготовилась к очередной порции яда.

Яд не заставил себя ждать.

— Ты глухая? — спросил Чонгук, даже не поздоровавшись. Он стоял у окна с телефоном в руке, вчерашняя черная футболка сменилась на такую же, но белую. На фоне белого следы синей краски на его пальцах казались почти неприличными. — Я сказал — нормальную обувь.

— В следующем месяце, — ответила она ровно, ставя на стол термос с кофе. Она принесла свой — заваренный в дешевой турке, но крепкий, черный, без сахара. — После первой зарплаты.

Он поднял бровь, взял термос, понюхал содержимое.

— Это что?

— Кофе.

— Я пью только из той кофейни.

— Та кофейня открывается в восемь, — она позволила себе легкую усмешку. — Вы сказали — не опаздывать. Я не опоздала.

Чонгук замер. Несколько секунд он просто смотрел на нее, и она снова почувствовала этот взгляд — раздевающий, сканирующий, опасный. А потом он сделал глоток. Скривился. Сделал еще один.

— Дерьмовый кофе, — констатировал он. — Но горячий. Засчитано.

Он поставил термос на стол и вернулся к своей инсталляции, бросив через плечо:

— Сегодня заканчиваем эту конструкцию. Не стой столбом. Подавай инструменты, когда я скажу. И не мельтеши.

Она кивнула и заняла позицию у стены — так, чтобы видеть его руки.

Первые два часа прошли в странном ритме. Чонгук работал с яростной сосредоточенностью, но теперь он включал ее в процесс короткими, рублеными командами:

— Шестигранник. Семнадцатый.

— Молоток.

— Тряпку. Быстро.

Она подавала, он брал. Их пальцы иногда соприкасались, и каждый раз это была вспышка — короткая, обжигающая. Она научилась подавать инструмент так, чтобы не касаться его, но он будто специально брал иначе — накрывая ее руку своей, задерживая на секунду дольше, чем нужно.

Она не знала, было ли это игрой. Или проверкой. Или он просто не замечал, настолько погруженный в свою одержимость.

К одиннадцати утра инсталляция начала обретать форму. Металлические прутья, которые еще вчера казались хаотичным нагромождением, теперь выстраивались в нечто пугающее — механизм, который не двигался, но создавал полную иллюзию движения. Старые шестеренки, проржавевшие насквозь, насаженные на оси, смотрелись как чьи-то глазницы. Конструкция дышала. Она жила своей болезненной, металлической жизнью.