Глава 22. Дирижабли над Вавилоном.
Девушка сидела на самом краю крыши многоэтажного офисного здания, поджав под себя ноги, и смотрела вниз на молчаливый мегаполис. С этой высоты Токио напоминал гигантскую, идеально выполненную диораму – детализированную, с чёткими линиями переулков и магистралей, но абсолютно безжизненную. Не горело ни одно окно в бесчисленных коробках небоскрёбов, не двигалось ни одно транспортное средство на широких трассах. Только ветер гулял по просторам улиц, завывая в узких промежутках между зданиями, гоняя клочки газет и мелкую пыль.
В голове, вопреки всем усилиям удержать мысли на чём-то постороннем, снова и снова прокручивался тот самый момент – её собственная рука, кладущая сложенный вдвое листок на смятую подушку.
«Береги себя.»
Два слова, которые казались ей тогда верхом зрелости и жертвенности, воплощением необходимой решимости. Теперь же, в этом одиночестве под ярким полуденным солнцем, они казались просто детским побегом, трусливым жестом, лишённым всякого мужества. Она бросила его. Бросила после всего – после того, как он зашил её раненое плечо, остался рядом, прикоснулся к тем закоулкам души, до которых не дотягивался никто и никогда. Она нашла в нём то, чего так отчаянно искала – понимание без осуждения, связь, оказавшуюся прочнее любых громких слов – и что сделала? Украдкой ушла на рассвете, оставив за спиной не объяснение, а лишь жалкую записку.
«Правильно ли я поступила?»
Логика, ее старая и верная союзница, подсказывала: да. Слабость ведет к ошибкам, а малейшая ошибка – к необратимой развязке. Она обезопасила их обоих, отрезав те тонкие, едва проклюнувшиеся корни, что начали тянуться между ними. Колода карт осталась у него на столе, и девушка не корила себя за это, ибо они ей больше не были нужны. Их бег наперегонки завершился. Мидзуки рвалась к финишу, к этой победе, бок о бок с Шунтаро, но у самой черты резко остановилась. Взять карты и уйти с рассветом означало бы переступить ту незримую границу, за которой их привычная игра, это взаимное поддразнивание и проверка на прочность, превратилась бы в настоящее предательство. Особенно после того, что произошло ночью.