Забвенцы

Когда бабушка умерла, никто не плакал. Даже Сола, хотя была ближе всех. Бабушка долго гнила изнутри — рак съел её с такой жадностью, будто хотел стереть сам факт её существования. После похорон все разошлись по квартирам, а Сола осталась в доме, где всё ещё пахло ладаном, лекарствами и отчаянием.

В спальне, в горшке с треснувшими стенками, стояли её цветы. Никто не знал, как они называются — длинные фиолетовые стебли с чёрными сердцевинами. Бабушка звала их "забвенцы".
— Эти цветы впитывают боль, — говорила она.

Сола села рядом, посмотрела на растение и сделала глупость: оборвала несколько лепестков, высушила, скрутила в самодельную сигарету и выкурила, стоя у раскрытого окна, смотря на вечернее небо.

Мир начал искажаться сразу.

Ковёр зашептал молитвы.
Стены стали дышать.
И из тени вышла женщина с лицом бабушки, но глаза у неё были пустыми.

— Пойдём, — сказала она.

Секта называла себя "Дети Забвения".
Они носили венки из таких же цветов и говорили шёпотом, потому что "мир слишком громкий для истины". Их храм был в старом торговом центре, где вместо витрин висели зеркала, отражающие не лица, а внутренности. Сола увидела в них не себя, а девочку, которую она когда-то подавила — ту, что кричала по ночам, боялась смерти, и однажды нашла дневник с надписью: "если я забуду боль, значит, меня не было."

Их лидер, высокий человек без ног, плывший на подушке из мха, говорил, что боль — это бог. Что каждая травма — это святыня. Что бабушка была пророчицей, а её цветы — корень к другой стороне.

Сола улыбалась. У неё наконец-то не болело.

Она забыла, как звали мать. Забыла, в каком году родилась. Забыла, что у неё были друзья. Имя её растворилось, её волосы выпали, кожа стала прозрачной, и вены светились как живые корни.

Она была одной из них.

Однажды к ней пришёл мальчик с улицы. Он искал сестру. Он смотрел на Солу и сказал:

— Ты ведь Лада. Ты была моей подругой. Ты звала меня "маленький бог". Помнишь?

Она посмотрела. В груди зашевелилось что-то неприятное.
Зеркала дрогнули. Цветы поникли.
А потом голос прозвучал в её голове — уже не бабушки, а что-то иное, глубже:

— Если вспомнишь, ты умрёшь.

Она посмотрела на мальчика. Внутри неё две вселенные столкнулись. Она хотела забыть — но хотела помнить.

— Прости, — прошептала она, и сорвала лепесток с венка. Засунула его в рот.
Проглотила.

Мальчик ушёл один.

А цветы снова зацвели. Теперь на ней — из-под кожи, из глаз, изо рта.

А в зеркалах отражалась уже не она, а бабушка.
И говорила:
— Хорошая девочка. Теперь ты — горшок.