Освобождение.
Понедельник, 15:00.
Это то самое место.
Наконец наступил момент, которого я с нетерпением ожидал.
Я расположился на холодной железной скамейке, безудержно подскакивая от волнения. В любой момент они откроют камеру, встретятся со мной взглядом и скажут те слова, что я грезил услышать целых четыре года: Даниэль Рид, ты на свободе.
Четыре года. Целая вечность в этом ужасном месте. Мне хватило.
Я отсчитывал каждую секунду тишины; те промежутки, когда не сыпались удары, когда надзиратели не выкрикивали указания и когда тюремный блок не погружался в гул сломленных юнцов, таких же, как я.
Мои будни здесь состояли из однообразного цикла занятий по психологической поддержке, которые я отказывался воспринимать всерьез, истощающих тренировок, превращавших мою злость в физическую силу, и стычек, постоянно державших мой адреналин на пределе. Однако ничто из этого не изменило меня так, как они рассчитывали. Я не стал «исправленным». Я не обрел спокойствия, мудрости или хотя бы капли сожаления.
И всё же я стал другим...
Моё собственное отражение в разбитом зеркале в камере говорило об этом. Плечи стали шире, руки — массивными и мускулистыми. Кожу покрывали татуировки, темные линии переплетались с венами, что пульсировали энергией и яростью. Заключенный по кличке Черная Кошка уверял, что эти рисунки дадут мне преимущество, и он был прав.
Линия челюсти стала более резкой, карие глаза — суровее. Я вытянулся, теперь мой рост составлял 196 сантиметров, хотя порой я жалел об этом. Высокий рост мешал затеряться в толпе, когда это было нужно.
Сегодня утром мне выдали толстовку и потрепанные спортивные штаны — небольшая поблажка после бесконечной череды оранжевой робы. Это было гораздо лучше того, что я носил последние четыре года.
Я прислонился к серой стене, стараясь не замечать ледяного холода металла. Мысли блуждали по всему, что ожидало меня снаружи. Ной и Алекс... поддержат ли они меня по-прежнему? Или они нашли кого-то другого, пока я торчал здесь?
А мой отец... он, скорее всего, всё такой же, как раньше. В груди снова шевельнулось то чувство, что появлялось при мыслях о нем. Он, верно, отчитал бы меня, как только я сел бы в его машину, и напомнил бы, каким разочарованием я остаюсь, несмотря на то, что не видел его четыре года.
Я стиснул зубы. Привычная злоба тлела где-то глубоко, но я подавил её. Сейчас не время.